Original subtitles

БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ

О, Господи!

Простите, батюшка!

Не скажете, где живет преподобный отец Зосима?

Старец Зосима живет в скиту, наглухо в скиту.

Это шагов четыреста-пятьсот.

Вот в те ворота.

И прямо. Леском, леском...

Не угодно ли, я провожу вас?

Премного вам благодарен.

Вот сюда.

Вы шляпу-то... Ах, да.

Благословите, ваше преподобие.

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Простите великодушно, что заставил себя ждать.

Но слуга Смердяков, посланный батюшкой,

на мой вопрос о времени ответил, что назначено в час.

А теперь я узнаю, что...

Ничего, что несколько замешкались.

- Не беда. - Чрезвычайно вам благодарен.

Что же вы замолчали, Петр Александрович?

Продолжайте.

Позвольте мне эту тему отклонить.

Тема, к тому же, слишком мудреная.

Вот Иван Федорович на нас усмехается.

Должно быть, у него есть что-то любопытное?

Он ведь у нас эксцентрик и парадоксалист.

Ничего особенного, кроме небольшого резюме.

Мне кажется, что такого закона природы,

чтобы человек любил человечество, не существует.

А если есть и была до сих пор любовь на земле,

то не от закона естественного,

а единственно потому, что люди веруют в свое бессмертие.

Уничтожьте в человечестве эту веру, и в нем

тотчас же иссякнет не только любовь к ближнему,

но и всякая живая сила, чтобы продолжать жизнь.

Без веры в бессмертие, ничего не будет безнравственного.

Всё человеку будет дозволено, буквально всё:

от эгоизма до злодейства.

И не только дозволено, но и признано самым необходимым

исходом в его положении.

Но, позвольте!

Значит, злодействование не только должно быть дозволено,

но даже признано самым

необходимым и самым умным выходом из

положения всякого безбожника?

- Так, что ли? - Да. Так.

Запомню.

Неужели вы действительно такого убеждения о последствиях иссекновения у людей

веры в бессмертие души их?

Да, я это утверждаю.

Нет добродетели, если нет бессмертия.

Блаженны вы, коли так веруете.

- Или уж очень несчастны. - Почему несчастен?

Да потому что, по всей вероятности, сами не веруете в бессмертие души вашей.

Может, и не верю.

Вы правы.

Этот вопрос еще не решен вашим сердцем и мучает его.

Вы мучаетесь и забавляетесь.

Мученики любят иногда забавляться своим отчаяньем.

Истина, ваше преподобие!

Святая истина.

Простите, а может ли быть этот вопрос решен во мне?

И решен в положительную сторону?

Если не может решиться в положительную,

то никогда не решится в отрицательную.

Это свойство вашего сердца.

И в этом вся мука его.

И дай вам Бог, чтобы решение постигло вас на земле.

Божественный святейший старец,

это мой сын любимый, плоть моя.

Это мой почтительнейший сын.

Так сказать, Карл Мор.

А вот этот -

тот, против которого я у вас управу ищу.

Это уже не почтительнейший.

Франц Мор.

Оба из разбойников Шиллера.

Ну, а я... Я жалкий граф фон Мор.

Рассудите

и спасите.

Нуждаемся не только в молитвах, но и в пророчествах ваших.

Говорите

без юродства.

И не начинайте

оскорблением домашних ваших.

Недостойная комедия!

Простите, преподобный отец, но вас обманули.

Вы были слишком добры, позволив нам съехаться у вас.

Батюшке нужен лишь скандал!

Для чего уж - его расчет.

Обвиняет... Сын обвиняет отца!

Обвиняет меня в том, что я его детские деньги за сапог спрятал.

Но разве не существует суда?

В суде вам все сочтут, Дмитрий Федорович!

Видите ли, святой отец, ведь весь город трещит от его кутежей.

Влюбил в себя благороднейшую из девиц из хорошего дома, с состоянием.

Теперь она здесь, невеста его,

а он на глазах ее к одной здешней обольстительнице ходит.

И хоть обольстительница эта и жила в гражданском

браке с одним почтенным пожилым человеком,

но характера не зависимого

и крепость неприступная!

Да-с, отцы-монахи, неприступная.

А Дмитрий Федорович, отец святой, хочет эту крепость золотым ключиком отпереть.

Вот для чего и денег занимает.

Межу прочим, господа, как вы думаете, у кого занимает?

Не сметь!

Не сметь при мне марать благороднейшую девицу!

Не позволю!

Митя, Митя, а родительское благословение на что?

А ну прокляну здесь при святом старце - что тогда будет?

Бесстыдник, притворщик!

Вы потому по моим векселям

и распискам в тюрьму меня засадить

хотите, что ревнуете меня к этой обольстительнице!

И сами пристаете к ней со своей любовью!

Простите гнев мой, святой отец, но видит Бог,

что я шел сюда, чтобы прощения просить у отца моего.

Но так как он оскорбил не только меня, но и благороднейшую девицу,

я решился обнаружить его мерзкую игру публично!

На дуэль!

На дуэль!

На пистолетах!

На расстоянии трех шагов.

Через платок!

Через платок!

Простите, ваше преосвященство,

но в происшедшем скандале мы все виноваты.

Лично я обо всем этом

странном происшествии узнаю только теперь.

Отец ревнует сына к скверного поведения женщине

и хочет из-за этой твари засадить сына в тюрьму.

Да во всем вашем роде, сударь, не было выше

и святее женщины, как эта, по-вашему, тварь!

- Стыдно! - Стыдно и позорно!

Чего стыдно?

Чего стыдно?

Может, эта тварь святее вас самих, господа иеромонахи!

Может, она пала в юности заеденная средой!

Она возлюбила много!

А возлюбившего много и Христос простил!

Христос не за такую любовь простил!

Нет-с, монахи, за такую-с!

За эту самую!

Вы тут на капусте спасаетесь.

Пескариков кушаете...

По одному пескарику в день!

И думаете, пескариками Бога купить.

Награду на небеси получить!

Не получите!

Ничего не получите!

Ничегошеньки!

Остановитесь вы!

Замолчите!

Зачем?

Зачем живет такой человек?

Скажите, отец святой,

разве можно такому человеку

бесчестить землю?

Разве можно

терпеть его?

Боже мой!

Простите.

Это, что же, господа, он в ноги-то?

Разве так дозволено?

Исповедь есть великое таинство, а он вдруг при всех на колени!

Нет-с, это я так не оставлю.

Завтра же об этой эмблеме в Синод напишу.

А сына моего, Алешку,

что у вас тут в остроге спасается, домой заберу.

А ты, Фонзон, зачем с нами к старцу ходил?

- Вы это мне-с? - Конечно, тебе. А кому же еще?

Я не Фонзон. Я Максимов.

Нет, ты Фонзон. Ты настоящий Фонзон.

А вы знаете, что такое "Фонзон"?

Его в Петербурге в блудилище убили. Да, об этом даже в газетах писали.

Убили, ограбили, в ящик заколотили и в Москву отправили.

А когда в ящик заколачивали, отец почтенный,

блудницы песни пели и на гуслях играли.

Вот он и есть, этот самый Фонзон.

Из мертвых воскрес!

Эй, Виктор, куда вы?

Куда вы, любезнейший мой родственничек?

А ты, Фонзон, что стоишь? Скачи! Прыгай за нами!

С превеликим удовольствием!

Ступай, сынок,

ступай...

Это нужнее.

Благословите здесь остаться, отец святой.

Там ты нужнее.

Там миру нет.

Знай, сынок,

не здесь твое место.

Как только сподобит Бог преставиться,

и уходи из монастыря.

И вот тебе завет:

горе

и счастье свое ищи.

Много несчастья принесет тебе жизнь.

Но им ты и счастлив будешь.

И жизнь благословишь.

Запомни слово мое.

Ибо не только дни,

а и часы мои

сочтены.

А теперь иди, милый.

Молиться мне надо.

Да около братьев своих будь.

И не около одного, около обоих.

- Иди! - Ты чего здесь делаешь?

На секрете стою...

Ах, как славно, что я тебя увидел!

Лезь сюда. Лезь скорее!

Вот здесь

уже пятый день

царицу свою стерегу.

Эх, Алешка!

Взял бы я тебя сейчас, прижал к груди так, чтобы

раздавить.

Ибо по-настоящему...

вникни, вникни,

по-настоящему люблю только

одного тебя.

Одного тебя, да еще одну подлую,

в которую влюбился,

да с тем и пропал.

Влюбиться - не значит любить.

Влюбиться можно и ненавидя.

Запомни это.

И садись.

Садись

и молчи, а я буду говорить,

потому что срок такой пришел.

А ты выслушаешь.

Ты рассудишь.

И ты простишь.

Эх, Алешка...

Страшно много бед дано человеку на земле терпеть.

Страшно много!

Я, брат, очень необразован.

Но я много обо всем думаю.

Вот, красота -

это, брат, тоже страшная вещь.

Что уму представляется позором,

то сердцу сплошь красотой.

- Знал ты это или нет? - Нет, не знал.

Нет, широк человек, слишком даже широк.

Я бы сузил.

Это черт знает что такое даже, вот что.

Ужасно и то, Алешка,

что красота не только страшная,

но и таинственная вещь.

Тут дьявол с Богом борются.

А поле

битвы - сердца людей.

Впрочем, что у кого

болит, тот про то и говорит.

Ты куда шел-то?

К отцу, а потом к Катерине Ивановне.

К ней и к отцу?

Ух ты, совпадение.

Я же тебя для того алкал и жаждал всеми изгибами души,

чтобы послать именно к ней, а потом к отцу,

да тем и покончить разом с обоими!

Ох, ты!

Ох, ты иезуит смердячий!

Да кто тебя такому научил?

Подлец он, сударь, вот кто!

Да как ты, подлец, смеешь так рассуждать?

Насчет подлеца повремените,

а лучше рассудите сами.

Ведь в Божественном Писании сказано,

что клеймить веру хоты бы на самое малое

зерно, и при том скажете горе, чтобы съехала в море,

то она съедет по первому же приказанию.

Так или не так?

Ну, так, так.

Иван, Иван, это он для тебя говорит.

Ну, а коли я неверующий, а вы столь верующие,

то попробуйте сказать сей горе, чтобы она,

не то, чтобы в море,

а хотя бы в речку нашу вонючую, что за садом течет, съехала.

Вот и увидите, что ничего никуда не съедет, сколько бы вы ни кричали.

А это означает, что и вы не веруете.

Врешь, проклятый, верую я!

Верую...

Ох, каков!

Напрасно ругаетесь, Григорий Васильевич.

В наше время не только вы-с, но решительно никто не может спихнуть гору в море.

Ну, кроме какого-нибудь одного, двух человек на земле.

Да и то! Может, они где-нибудь

в египетской пустыне в секрете спасаются.

Стой, ослица!

Стой, прохиндей.

Но два таких, что могут горы сдвигать?

- Ты, полагаю, все-таки есть. - Полагаю-с.

- Иван, заруби черту, запиши. - Да, совершенно верно.

Это народная в вере черта.

Червонца стоит твое слово, ослица.

Но в остальном ты врешь.

Врешь, врешь и врешь.

Врет.

Знает, прохиндей, что мы от легкомыслия лишь не веруем.

Времени Бог мало определил:

всего во дню только двадцать четыре часа.

Так что некогда выспаться, а не только покаяться.

А вот и он!

Алешка!

А мы тут, видите, беседуем.

- Обедал ли? - Обедал.

А кофейку выпьешь?

Да постный, да славный, да горячий...

Кофейку выпью охотно.

Смердяков, налей ему горяченького.

Иван, ну не могу я видеть, как он смотрит в глаза, как смеется.

Люблю его, люблю.

Дай я тебя поцелую.

Ну, теперь садись.

Садись

и пей кофе.

А вы же убирайтесь отсюда вон!

Не дают, канальи, после обеда в тишине посидеть.

И Смердяков за обедом каждый раз сюда лезет.

Это ты ему стал любопытен.

Чем ты его так заласкал?

Ничем.

Вонючий лакей и хам!

Уважать меня вздумал.

Уважать...

Да он нас всех терпеть не может.

Выпороть бы его, да

теперь нельзя.

А жаль... Наш мужик - мошенник.

Его пороть надо!

А то эта ослица черт до чего додуматься может.

Черт с ними!

Давай лучше выпьем.

- Не довольно ли вам? - А я еще одну, да еще одну.

А потом и покончу.

Алеша, не сердись, что я старца твоего давеча разобидел.

Меня просто зло берет.

Ну, конечно, если бог существует, я виноват и на том свете. Отвечу.

А коли его нет?

Тогда у этих старцев-иеромонахов головы надо срезать!

Взять бы всю эту мистику,

все эти монастыри,

да разом по всей земле русской и упразднить.

- А зачем? - Как зачем?

Чтобы истина скорее воссияла!

А ведь коли истина

воссияет, так вас же первого сначала

ограбят, потом упразднят.

Ба!

А, пожалуй, ты и прав.

Ах, ослица.

Ну, тогда пускай стоит твой монастырек, Алешка,

пускай стоит, коли так.

А мы, умные люди, будем в тепле сидеть, да коньячком пользоваться.

Да будет вам.

Только одну.

Скажи, Иван,

есть Бог или нет?

Только серьезно говори.

- Серьезно! - Бога нет.

Так, Алешка, говори:

- есть Бог? - Бог есть.

Иван, ну, а бессмертие-то есть?

Ну, хоть какое-нибудь?

Ну, маленькое?

- Малюсенькое? - Нет и бессмертия.

- Никакого? - Никакого.

Алешка, есть бессмертие?

- Есть. - И Бог, и бессмертие?

Бог и бессмертие.

Прав ты, вероятно, Иван.

Господи,

ведь это подумать только, сколько отдал человек веры!

Сколько сил даром на эту мечту!

И это уже тысячи лет...

Кто же так смеется над человеком?

Черт, должно быть.

- А черт есть? - И черта нет.

Вот, черт возьми!

Что бы я сделал с тем, кто первый выдумал Бога!

Повесил бы я его на горькой осине!

Цивилизации тогда бы не было.

- Без Бога-то? - Да.

- И коньячку бы не было. - Ну!

Все-таки придется его у вас забрать.

Поставь! Я только одну!

Ты меня презираешь.

Приехал ко мне, в мой дом, и в моем доме меня презираешь!

Алешка, не люби Ивана!

Не люби! У него глаза подозрительные.

Как вас коньяк-то разбирает.

А я просил тебя Христом-Богом в Черношню съездить на день, на два!

А чего ты не едешь?

Тебе подсматривать за мной хочется.

Тебе шпионить надо!

Злая ты душа...

Если вы так настаиваете - завтра же поеду.

Ну!

- Неужто поедешь? - Поеду.

Вот спасибо!

Вот утешил!

Дай я тебя поцелую.

Иван,

поедешь в Черношню,

там есть одна девчонка.

Я ее давно насмотрел.

Но, правда, она еще босоножка, но ты вроде

не пугаешься босоножек, не презираешь.

Перлы!

Ох, детки мои милые!

Для меня во всей моей жизни не было безобразнее женщины!

Во всякой женщине можно найти,

черт возьми, такое интересное,

чего ни у какой другой не найдешь.

Только надобно уметь находить!

Вот в чем штука.

А это талант!

Талант!

Где она?

Я сам видел, что она сюда повернула! Где она?

Убьет! Не давай меня!

Не давай меня!

А, вы там ее спрятали?

Отойди, старик! Не пущу, разбойник!

Прочь!

Он убьет вас!

- Пустите! - Нет ее там!

Где она?

Куда вы ее спрятали?

Держи его!

Убивают!

Сумасшедший!

- Ты же убьешь его! - Так ему и надо!

Коли не убил, так убью! Не устережете!

Уходи отсюда, Дмитрий!

Сейчас же уходи!

Алексей, скажи, тебе одному поверю:

- была здесь Грушенька или не была? - Не было ее здесь.

Клянусь тебе, не было.

Стало быть, она...

Сейчас же узнаю, где она!

Катерине Ивановне, как наказывал, Алешка!

И непременно скажи, кланяться велел!

Кланяться и раскланяться!

Ванечка, Лешечка!

А ведь Грушенька

где-то здесь!

Да нет ее здесь, нет, безумный вы старик!

Надо его отнести в постель.

- Бери его за ноги. Алеша, помоги. - Осторожно.

Вот разбойник...

Черт возьми...

Если бы я его не удержал, он бы, пожалуй, убил Эзопа.

Боже сохрани...

А зачем сохрани?

Один гад съест другую гадину.

- Обоим туда и дорога. - Что ты, брат?

Пойди лучше к старику, посиди около него.

А я выйду на двор. У меня что-то голова болит.

Алешик...

Посиди.

Посиди около меня.

А где Иван-то?

Он на двор пошел, у него голова болит.

Боюсь я его, Лешенька.

Я его больше, чем того боюсь.

Не бойтесь, батюшка, не бойтесь. Он сторожит вас.

А Митька? Митька, неверное, к Грушеньке побежал.

Он на ней жениться хочет...

Жениться!

Не пойдет она за него, батюшка.

Не пойдет?

Не пойдет?

Ни за что... Ни за что не пойдет.

Ангел милый,

повидай Грушеньку.

Расспроси ее.

Расспроси,

своим глазом угадай, к кому она хочет:

ко мне или к нему?

Коли увижу, то спрошу.

Нет, не надо тебе спрашивать.

Она тебя целовать начнет.

Нельзя тебе к ней идти.

Да и нехорошо это, батюшка.

А Митька-то куда тебя давеча посылал?

К Катерине Ивановне.

За деньгами?

- Денег просить? - Нет, не за деньгами.

У него денег нет,

ни капельки нет.

Иди.

Я, может,

засну.

- Ну, что он? - Уснул.

Скажи, Иван,

чем кончится весь этот ужас?

А ничем...

Расплывется все.

Во всяком случае, Дмитрия сюда пускать не надо.

Ну, неужели

каждый имеет право решать, кто из людей достоин жить, а кто - не достоин.

Кто же не имеет права желать?

Но ведь не смерти же другого!

А хотя бы и смерти...

Ты это насчет давешних слов моих?

Неужели ты считаешь и меня, как Дмитрия, способным

пролить кровь отца?

Что ты, брат?

Никогда даже в мыслях у меня этого не было!

Да я и Дмитрия не считаю!

Спасибо хоть на этом.

И знай, Алексей,

убийству совершиться я не дам, как не дал и сейчас.

Но в желаниях

моих я оставляю за собой полный простор.

Иди.

И не смотри ты на меня, как на злодея.

Слава Богу! Наконец-то!

Поля, зажгите, пожалуйста, еще свечей.

Я потому вас так

ужасно хотела видеть, что от вас одного могу узнать правду.

Я пришел... То есть...

- Он послал меня... - Он послал вас?

Вот как?

А с чем же он послал вас ко мне?

Да вы садитесь, и говорите все. Не стесняйтесь.

Самое последнее говорите.

Он приказал кланяться. И сказал, что больше не придет никогда.

Кланяться?

Он так и сказал, так и выразился?

Да, так.

Ну, может быть, он сказал это

нечаянно, мельком?

Может быть, он ошибся в слове?

Нет, он просил передать именно это слово, повторив его три раза.

Тогда мне нужна ваша помощь, Алексей Федорович.

Я вам сейчас скажу свою мысль, а вы мне ответите, верно ли я думаю.

Вот если бы он велел кланяться мельком, нечаянно,

то это было бы всё. Это был бы конец.

Но если он особенно настаивал на этом слове, подчеркнул его,

то, стало быть, он был в возбуждении, вне себя, может быть!

Решился, а решения своего испугался.

Не ушел от меня твердым шагом, а полетел с горы!

Так, так, мне самому так показалось.

А коли так,

то я еще могу его спасти.

Я должен вам сказать:

Дмитрий сейчас был у отца,

и, кажется, побежал к той женщине.

Ах, Боже мой!

А вы думаете, я не перенесу эту женщину?

Но он не женится на ней.

Это страсть, а не любовь.

Мне кажется, что женится.

Он не женится, потому что она за него не пойдет.

Что вы так смотрите на меня?

Может быть, не верите?

Аграфена Александровна!

Ангел мой, пойдите к нам!

А я только и ждала, что вы меня позовете.

Здравствуйте, Алешенька.

Здрасьте...

Мы в первый раз видимся, Алексей Федорович.

Я хотела идти к

ней, но она по моему желанию пришла сама,

и принесла мне покой и радость!

Не погнушались вы мною, милая барышня.

Не смейте мне так говорить, волшебница!

Вами-то гнушаться?

Да я поцелую вас.

Вот.

И еще.

Вы посмотрите, Алексей Федорович, как она смеется!

Сердце радуется!

Нежите вы меня, милая барышня.

А я, может быть, и не стою вашей ласки.

Не стоит!

Она-то не стоит!

Ах, Боже мой!

Знайте, Алексей Федорович,

что мы своевольное, но гордое сердечко.

Мы благородны и великодушны.

Мы были лишь несчастны.

Был один тоже офицер. Мы его полюбили, отдали ему

все, а он нас забыл и женился на другой.

Теперь он овдовел и едет сюда.

И знайте, что только его мы любим

и любили всю свою жизнь.

Скоро он приедет, и Грушенька опять будет счастлива.

И кто же посмеет попрекнуть ее или похвалиться

ее благосклонностью за годы несчастья?

Ну, разве только этот купец безногий.

Но он был, скорее, нашим отцом, нашим оберегателем.

Он застал нас тогда брошенную в муках, и спас, буквально спас от гибели.

Очень уж

вы защищаете меня, милая барышня.

Очень уж вы поспешаете.

Защищаю?

Да мне ли сметь защищать вас?

Вы посмотрите, Алексей Федорович,

на ее лицо.

Вы посмотрите на эту прелестную ручку!

Она мне счастье принесла и воскресила меня!

Я ее сейчас целовать буду! Вот! Вот!

Не устыдите вы меня, милая барышня,

что ручку мою при Алеше целовали?

Да разве я вас устыдить хотела?

Ах, милая, как вы меня дурно понимаете.

Да ведь и вы меня тоже не совсем понимаете.

Я, может, гораздо дурнее, чем у вас на виду.

Я ведь Дмитрия Федоровича тогда из-за насмешки одной заполонила.

А теперь вы спасете его. Вы дали слово.

Вы вразумите его

и откроете ему, что любите другого.

А нет,

я вам такого слова не давала.

Как не давали? Вы же обещали...

Ничего я вам не обещала.

Я ведь скверная, непостоянная.

Может, что и пообещала,

а вот сейчас обратно думаю.

А вдруг он мне снова понравится?

Митя-то.

Ведь в прошлый раз он мне очень понравился.

Вот пойду сейчас, да и скажу ему, чтобы он у меня сего же дня и насовсем остался.

Но давеча вы говорили совсем не то. Как же вы?

А ведь сердцем нежная и глупая.

Вот приду домой, да и пожалею его.

Я не ожидала.

Я думала, что вы... Ах, барышня,

какая же вы передо мной добрая и благородная выходите!

Вы теперь, пожалуй, меня, такую дуру, совсем разлюбите.

Дайте мне вашу ручку, ангел-барышня.

Вот возьму я вашу

ручку и, так же как вы мне, поцелую.

Вы мне три раза,

а я, может, триста поцелую, чтобы сквитаться.

А ручка-то какая у вас нежная!

Барышня вы моя милая,

раскрасавица вы моя невозможная.

А знаете что, ангел-барышня,

не поцелую я вашу ручку!

- Не поцелую! - Что с вами?

А вот с тем и оставайтесь на память: что вы-то у меня ручку целовали,

а я у вас - нет.

Да вы наглая!

Наглая!

А я и Мите сейчас перескажу,

как вы мне ручку целовали!

Ах, как он будет смеяться, Митя-то!

- Как он будет смеяться! - Вон, мерзавка! Вон!

Стыдно!

Стыдно, милая барышня!

И непристойно вам такие слова говорить.

Вон, продажная тварь, вон!

Ну, уж и продажная!

Сами-то вы, девицы, в сумерки к кавалерам за деньгами хаживали!

Красоту свою продавать приносили!

- Вон! - Успокойтесь!

Вон!

Как можно? Уйдите! Ради Бога, уйдите!

А я уйду.

Я уйду.

Проводи-ка меня, Алешенька.

Проводи, голубчик.

Я тебе по дороге одно хорошенькое словечко скажу.

А ведь я эту сценку для тебя проделала.

Монашек ты мой миленький!

Это тигр!

Тигр! Ее надо в клеть!

Ее на эшафот через палача!

Зачем вы удержали меня, Алексей Федорович?

Я бы избила ее!

- Избила... - Я же вас предупреждала, Катрин!

Но вы слишком пылки, слишком своевольны.

О, вы еще не знаете этих тварей!

А братец ваш - подлец, Алексей Федорович.

Как он смел рассказать этой твари про тот роковой, тот проклятый вечер?

Ох, он подлец!

Подлец!

А та кричала: "Тигр"!

Царица наглости.

Восторг в своем роде!

Митя, ну, неужели ты на такой женишься?

Коли захочет, Алешка, так тотчас же.

А не захочет -

на дворе ее дворником буду, самовары раздувать, на посылках бегать.

А Катерина Ивановна, Митя?

Ведь ты жених ее! Ты и теперь жених!

Ах, Лешка, какой я жених.

Разве тут любовь?

Тут, брат, война.

Вечная война.

Не может забыть того рокового дня,

когда я ее купить вздумал.

Брат, что ты? Ты бредишь!

Нет, за деньги купить...

Было это год назад.

Я еще прапорщиком служил в линейном батальоне.

А командовал этим батальоном родной Катин отец.

Ах, Лешка, посмотрел бы ты на нее тогда:

красавица из красавиц.

Умна, образована...

Ну, не скрою, добивался ее взаимности.

Но только кто я для нее был?

Бурбон, хам!

Она на меня даже не взглянула ни разу.

Но дождался и я своего часа!

Прошел слух, что у Катиного

отца недостача казенных денег.

Подослал я

к ней: так, мол, и так, коли придет ко мне секретно,

так после того

отвалю ей требуемые четыре с половиной тысячи - все мое достояние.

- Как же ты, брат? - А разве я не злое насекомое?

Пришла, брат.

В сумерки.

Глянул я на нее и понял,

что своим бесчестием она меня в грязь топчет!

Что она своим падением так себя хочет возвысить, чтобы мне вовек ее не достичь!

Только жертву я ее не принял.

Вручил ей деньги

и благороднейшим образом отправил.

Вот этого

она мне не простит,

до смертного часа не простит.

Я же ее благородством превзошел.

А потом пошло, пошло...

Из гордыни судьбу свою насилуя, в невесты себя предложила.

А любит-то брата Ивана.

Так оно и есть, Алешка.

Все это, брат, драма.

Произошла она там.

Трагедия же, Алешка,

произойдет здесь.

Куда же она спрятала водку-то?

Митя, ну что ты?

Алешка,

дала мне Катя три тысячи

под условием, чтобы я их отправил к тетушке в Москву.

А я их не только не отправил, я их прокутил

с Грушенькой в "Мокром".

Как же ты мог?

А вот так смог!

Смог!

Вот проклятая!

Мне бы только отдать их, Алешка.

Согласен быть подлецом,

но вором, карманным вором...

Ты скажи, где мне эти деньги взять?

Ну, где же их возьмешь, три-то тысячи?

- А у отца? - Он не даст, он ни за что не даст.

Знаю, что не даст.

В совершенстве знаю!

Мне бы только отдать!

Отдать...

Смотри.

Тут готовится страшное бесчестие.

Страшное!

Гибель и мрак, Алешка.

Ладно, иди своей дорогой, а я - своей.

Митя, я молиться за тебя буду!

Не молись за меня.

Не стоит!

И не нуждаюсь.

Прощай!

Знайте, отцы мои, каждый

единый из вас виновен за всех и за все на земле.

Исцеляйтесь от страданий, любите ближних ваших.

И тогда каждый из вас будет

в силах весь мир любовью объять,

и слезами своими людские грехи омыть.

А, сынок!

Зайди, милый!

Я знал,

что ты прибудешь.

Чего ты?

Подожди еще оплакивать.

Видишь, сижу,

беседую с друзьями.

Может, еще долго проживу.

Встань, сынок.

Дай посмотрю на тебя.

Был ли у своих?

- Был. - Видел ли брата?

Обоих видел.

Я про того спрашиваю,

которому сегодня до земли поклонился.

Страданию его я поклонился,

великому будущему страданию,

которое ожидает его.

Отец и учитель,

не ясны мне слова ваши.

Какое страдание ожидает брата моего?

Показалось мне нечто страшное.

Словно всю судьбу его выразил один взгляд.

Был такой взгляд

у него, что ужаснулся я в сердце моем тому,

что этот человек для себя уготовляет.

Вот, ваше благородие!

- Бумага, перо и чернила-с. - Браво, Вася!

Молодец.

Держи-ка...

Держи мой последний рубль.

Заведи мне музыку!

Слушаюсь.

А я сейчас

напишу.

Я ей напишу.

"Роковая Катя!

Завтра...

тебе...

а не достану -

пойду

к отцу,

проломлю ему

голову...

Жди.

Моли Бога...

тогда

не будет...

А не дадут -

в крови...

Что же вам, сударь, от меня угодно-с?

Вы, вероятно, уже наслышаны, Кузьма Кузьмич, о моих контрах с отцом моим,

дочиста ограбившем меня?

Дело в том, что по наследству матери мне принадлежит деревня Черношня.

Так вот из-за этой деревни у меня с отцом моим идет тяжба!

Не пожелаете ли вы, благороднейший Кузьма Кузьмич,

взять в суде мои права на этого изверга, а мне дать три тысячи?

Смею вас заверить, вы ни в коем случае не проиграете,

так как деревня стоит не менее двадцати пяти тысяч!

Одним словом, я готов тотчас же подписать все

бумаги и выдать вам документы, какие имею.

А вы бы мне только три тысячи.

И тем спасли бы мою бедную голову для благороднейшего, можно сказать, дела.

А?

Ибо вам могу

сказать, Кузьма Кузьмич, питаю весьма глубокие чувства к известной вам особе,

которую вы слишком хорошо знаете и о которой отечески печетесь.

На этой особе, Кузьма Кузьмич, стукнулись три лба!

Ибо судьба - это страшилище, реализм!

А так как вас, пардон, давно уже

надо исключить, то остается два лба,

то есть один мой, другой - изверга. Итак, выбирайте:

или я или он.

Теперь все в ваших руках.

Три судьбы и два жребия.

Вот документы.

Извините,

мы такими делами не занимаемся.

Как же это?

А мне говорили, что вы...

Извините, не занимаемся!

Но ведь я теперь пропал, погиб!

Нам, сударь, такие дела не сподручны.

Суды, адвокаты - сущая беда.

Вот если хотите, то тут есть один человек.

Боже мой!

Кто же это? Кто?

Нездешний он.

Лесом торгует.

Прозвище - Легавый.

У отца вашего уже год как торгует в Черношне рощу.

Да за ценой расходятся.

А теперь он приехал и остановился в селе Ильинском у тамошнего священника.

- В Ильинском Легавый-то? - В Ильинском, батюшка.

Вот если бы вы все это ему предложили,

- то, может статься... - Гениальная мысль!

Именно он! Именно ему в руку!

Он торгуется, с него дорого просят, а тут ему документ на самое владение!

Не знаю, как мне вас благодарить!

О, вы не знаете... Вы спасли меня!

Не стоит благодарности!

Век вам этого не забуду, Кузьма Кузьмич.

Это вам истинно русский человек говорит, русский человек!

Итак, в Ильинское к Легавому!

Лечу!

Доброе утро, батюшка.

Чего это пожаловал?

Узнать о вашем здоровье.

Напрасно изволите тревожиться, Алексей Федорович.

Вздор все это.

Вздор.

Ну, что, как там у вас?

Как твой старец-то?

Очень худо ему.

Может быть, сегодня умрет...

А Иван-то

у Митьки невесту его отбивает.

Для того сюда и приехал.

Неужто он вас сам это сказал?

Для чего же он тогда приехал?

Не зарезать же меня тайком?

Зачем вы так?

Денег не просит, молчит,

усмехается. Меня сторожит!

Боится, чтобы я на Грушке не женился.

Для того и Митьку на нее наталкивает.

Если Митька на Грушеньке женится,

то Иван его богатую невесту себе и возьмет.

Подлец он, твой Иван.

Как вы раздражительны, батюшка.

- Это вы, наверно, со вчерашнего? - Пошли бы, да прилегли.

А Митьку твоего любимого я раздавлю как таракана!

Вот так туфлей!

Щелкнет Митька - и нет его!

Я же его в полицию за вчерашнее-то...

- Но ведь вы не станете жаловаться? - Иван отговорил.

Засади я его, она тотчас же услышит и к нему побежит.

Я ведь ее, стерву, насквозь знаю.

- А что, коньячку не выпьешь? - Нет, благодарю.

- Выпей. - Нет, спасибо.

Ну, а я выпью.

Вот булочку возьму, коли вы дадите.

Бери, бери.

А коньячку и вам бы не надо.

А я только одну рюмочку.

Вот и довольно.

От одной рюмочки не околею.

Вы теперь как будто даже добрее стали.

Слушай, Алексей,

а что, если я Митьке тыщенки полторы дам?

Согласился бы он, мерзавец, отказаться от Грушеньки и убраться отсюда совсем?

Не знаю я.

Я спрошу.

Только он говорил, ему надо три.

Глупости!

Не надо спрашивать! Ничего я ему не дам.

Ничегошеньки!

Мне самому денежки нужны.

Мне каждая копеечка нужна.

С деньгами, стоит только захотеть -

все и будет, Алексей Федорович.

Я вот в скверне моей до конца дней хочу прожить.

В скверне-то

оно слаще.

Все ее ругают, а все живут.

Только все тайком, а я - открыто.

А в рай твой я не хочу.

Не хочу, Алешка.

По-моему, порядочному человеку быть в раю даже неприлично.

А Митьке о деньгах ничего не говори.

Он надеяться будет, каналья!

А Грушеньку вот он получит!

В грязь его обращу!

В грязь!

Мерзавец, подлец...

А ты чего стоишь-то?

Ступай, ступай. Нечего тебе у меня делать.

Прощайте, батюшка.

Ты чего это?

Думаешь, не увидимся?

Нет, это я так...

Ну, я тоже так.

Ты не обижайся,

не обижайся на отца.

Приходи на уху!

Я тебе уху сварю.

Особенную!

- Придешь? - Приду.

Приходи непременно.

Здравствуйте, Павел Федорович.

Не знаете вы, где сейчас брат Дмитрий?

А почему, собственно, мне про них должно быть известно?

А вот кабы я при них сторожем состоял...

Я только спросил, не знаете ли...

Давеча я был у его хозяев и мне сказали, что он не ночевал дома.

Ничего я про их пребывание не знаю и знать не желаю-с.

А брат мне говорил, что вы все знаете, и даже ему обо всем знать даете.

Это потому что он меня бесчеловечно

стеснил и два раза грозил смертью.

Как смертью?

А что это для них составляет по ихнему характеру?

Сами вчера изволили наблюдать-с.

А намедни даже угрожали меня в ступе истолочь!

Ну, если в ступе - я думаю, это только разговоры.

Не скажите...

А где Иван Федорович вы тоже не знаете?

В вот это мне доподлинно известно-с.

Иван Федорович сейчас находится в доме госпожи Хохлоковой

у Екатерины Ивановны Веровцевой.

Я больше не люблю Дмитрия Федоровича.

Он мне стал жалок.

И если он даже женится на той твари,

то я все-таки его не оставлю.

То есть не то, чтобы я таскалась за ним или мучила его...

О, нет!

Я уеду в другой город,

но всю жизнь не уставая, я буду следить за ним.

И когда он станет с той тварью несчастен,

а это непременно будет...

Непременно, непременно будет!

То пусть тогда придет ко мне,

и он встретит сестру, встретит истинного друга!

Я добьюсь того, что буду его Богом, которому он будет молиться!

Я обращусь в средство к его счастью,

в инструмент, в машину для его счастья!

И это на всю жизнь, на всю жизнь!

Таково мое решение.

У всякой другой все это вышло бы надломлено и

вымучено, у вас же все было в высшей

степени искренно.

И потому вы правы.

Но ведь это только в эту минуту!

А что такое эта минута?

Всего лишь вчерашнее оскорбление. Возможно, и так.

Но с характером Катерины Ивановны,

эта минута продлится всю ее жизнь.

Ваша жизнь, Катерина Ивановна, будет теперь проходить

в страдальческом созерцании собственного подвига и горя!

Ах, Боже мой, как это все не так!

Как все не так!

Алексей Федорович, скажите же вы, наконец,

мне мучительно надо знать,

что скажете именно вы о моем решении!

Да что же я могу сказать?

Я... Ничего-ничего, продолжайте.

Это от сегодняшней ночи.

Но рядом с такими друзьями, как вы, я чувствую себя крепко.

Потому что знаю, вы никогда меня не оставите.

К сожалению, я завтра же должен оставить вас,

так как уезжаю в Москву.

Завтра в Москву?

Как же?

Ах, Боже мой...

Но это же очень хорошо!

То есть не то, что вы покидаете нас. Напротив, я буду очень несчастна.

А то хорошо,

что вы лично передадите письмо моей тетушке,

и откровенно ей расскажете о моем ужасном положении.

Поверьте, я так этому рада.

Я сейчас же бегу писать письмо моей тетушке.

- Сейчас же... - А Алеша?

Что Алеша?

Ведь вы же так хотели выслушать его мнение.

Я жажду ваших слов, Алексей Федорович.

Ну, что с вами?

Я никогда не думал...

Я не мог себе представить.

Чего не могли?

Он уезжает в Москву, а вы вскрикнули, что рады?

Это вы сыграли.

Как на театре, как в комедии сыграли.

В каком театре, в какой комедии?

Я не понимаю вас!

Я знаю,

что плохо буду говорить, и все-таки скажу.

Ведь вы

брата Дмитрия...

Я, право, не знаю... Но надо же кому-то правду сказать...

Потому что

здесь никто почему-то правды сказать не хочет.

Какой правды?

А вот какой:

позовите сейчас сюда брата Дмитрия,

пускай он придет, возьмет вас за руку.

Потом возьмет за руку Ивана и соединит ваши

руки, потому что вы

Ивана только любите.

А Дмитрия

вы не в правду любите,

надрывом любите.

Вы маленький юродивый!

Вот вы кто!

- Катрин! - Ты ошибся, мой добрый брат.

Катерина Ивановна никогда не любила меня.

Хотя знала, что я люблю ее.

Она держала меня при себе для беспрерывного мщения.

Она мстила мне за все те оскорбления, которые выносила от Дмитрия.

Такова эта женщина, Алеша.

Теперь я уезжаю.

Уезжаю навсегда!

И знайте, Катерина Ивановна,

что вы действительно любите только Дмитрия,

и любите его таким, каким он есть: оскорбляющим.

А если бы он вдруг исправился, вы тотчас разлюбили бы его.

Вот это и есть ваш надрыв.

Мне не надо вашей руки.

Вы слишком

сознательно мучили

меня, чтобы в эту минуту я мог вам простить!

Может быть, потом.

А сейчас - нет.

Иван!

Это я виноват.

Это я, я виноват!

Я должен его вернуть! Иван, Иван!

Постой, погоди!

- Иван! - Не вмешивайся в мои дела, Алексей!

Ты злобно и несправедливо говорил, Иван. Ты обидел ее!

- Как это нехорошо... - Я не вернусь туда, Алеша, не вернусь.

- Ну... - А ты успокойся.

Надень свою скуфью и успокойся.

И знаешь, что?

Пойдем лучше мы с тобой в трактир.

Пообедаем, выпьем шампанского за мою свободу.

- Но ведь она же... - Пошли!

Значит, ты завтра утром уезжаешь?

Утром?

Разве я говорил, что утром?

А впрочем, может, и утром.

А ты чего беспокоишься?

А как же отец и Дмитрий?

Я что, сторож у них?

Дела окончил и еду.

Дела давеча кончил, ты был свидетель.

Подумать только, почти около года мучился я с ней.

Она меня мучила...

И вдруг разом все взлетело!

Давеча вышел от нее и расхохотался.

Ты теперь вон как весел!

Только, может быть,

это не любовь?

Алешка, не говори о любви! Тебе это не прилично.

А что весел, брат, так это от молодости,

от жажды жизни.

Ты знаешь, мне кажется, нет в мире

такого отчаянья, которое могло бы победить во мне

эту иступленную, почти неприличную, жажду жизни!

Я очень рад, Иван, что ты так любишь жизнь.

Только это ведь

одна половина. Теперь бы

тебе надо подумать о второй.

В чем же она, твоя вторая половина?

Ты сам знаешь, в чем.

Как верующий или вовсе не верующий?

- Так, что ли? - Да, так.

Ну, что ж,

могу сказать тебе прямо и

просто: я принимаю Бога,

принимаю премудрость его и цель нам совершенно уже неизвестную.

Верую в порядок и в смысл жизни. И прочее, прочее, прочее...

Слов-то на этот счет много понаделано.

Но в окончательном результате

я все же мира Божьего не принимаю.

Я убежден, как младенец, что страдания людские,

в конце концов, заживут и сгладятся.

Что весь комизм человеческих противоречий

исчезнет как жалкий

мираж. Что, наконец, в мировом финале в момент вечной

гармонии явится нечто до того драгоценное, что хватит

его на все сердца,

на искупления всех злодейств

людских, все пролитой ими их крови!

Хватит не только чтобы простить, но и оправдать все, что случилось

с человечеством за долгие века.

Пусть это будет!

Пусть это явится!

И все же мира Божьего я не принимаю.

И не хочу принять.

Вот кратко моя суть, Алеша.

Вот мой тезис.

Я высказал его, наверно, как нельзя глупее.

Но тебе ведь не о Боге

нужно было знать, а чем живет твой брат, во что верует.

А для чего ты говорил как нельзя глупее?

А чем глупее, тем яснее.

Глупость коротка и нехитра, а ум виляет и прячется.

Может, ты все-таки объяснишь,

почему ты мира Божьего не принимаешь?

Конечно, объясню.

К тому и вел.

По-моему, Алешка, христова любовь к людям

есть невозможное чудо на земле.

Не понимаю...

К чему это ты?

А вот к чему.

Жил как-то

большой и важный генерал в своем поместье.

Две тысячи душ.

И была у него псарня с сотнями собак

и чуть ли не сотня псарей.

И вот как-то дворовый мальчик лет восьми,

играя, пустил камнем

и зашиб ногу любимой генеральской гончей.

Почему собака моя охромела, спрашивает генерал.

Докладывают, что мальчик камнем пустил и ногу ей зашиб.

- Взять его! - приказал генерал.

Взяли мальчика.

Взяли у матери.

Всю ночь просидел он в кутузке.

А наутро чуть свет

выезжает генерал во всем параде на охоту.

Кругом него собаки, ловчие, псари - все на конях.

Вокруг собрана дворня для назидания, а впереди

всех мать виновного мальчика.

Выводят мальчика из кутузки.

Генерал велит

раздеть мальчика!

Раздевают ребеночка,

раздевают всего донага!

Он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть.

- Гони его! -командует генерал.

- Беги, беги! - закричали псари.

- Ату его! - завопил генерал.

И бросил на него всю стаю борзых собак.

И псы на глазах у матери

растерзали ребеночка на куски.

Ну?

Как, по-твоему, что нужно было сделать с этим генералом?

Расстрелять!

Браво!

Ай да схимник!

Так вот какой бесенок у тебя в сердечке сидит?

Я...

Я, может быть, сказал сейчас нелепость, но...

То-то и есть, что "но"!

Знай, послушник,

на нелепостях мир стоит.

Я рассказал тебе про этого растерзанного

ребеночка для того, чтобы вышло очевиднее.

Об остальных слезах человеческих, которыми

пропитана вся земля от коры до центра,

я не хочу говорить.

Я клоп!

Клоп!

И признаю, что я ничего не понимаю, для чего так все устроено.

Люди сами виноваты!

Им дан был рай.

Но они захотели свободы

и похитили огонь с небеси.

Поэтому их и жалеть-то нечего.

Но если они должны страдать для того, чтобы

страданиями купить

вечную гармонию, то при чем тут дети?

Скажи мне, Алексей,

мог бы ты, возводя здание судьбы человеческой,

осчастливить людей, и дать им, наконец, мир и покой,

Замучив для всего этого

хотя бы только одно крохотное создание -

вот этого самого ребеночка?

Нет, не смог бы.

Но есть Существо, которое может простить всех, вся и за все.

Это Ему воскликнут: "Прав Ты, Господи", -

когда все на небе и под землей сольется

в единый хвалебный глас.

Ты забыл об этом, Иван.

Нет, не забыл.

Но я не хочу и не буду восклицать

ему: "Прав Ты, Господи", - видя, как

мать будет обниматься

с мучителем, растерзавшим псами ее сына.

Не хочу!

И пока еще

есть время, я постараюсь взять свои права и свои меры.

Но, это же бунт!

- Бунт! - Бунт?

Я бы не хотел от тебя такого слова.

Можно ли жить бунтом?

А я хочу жить!

- Жить! - Да как же ты будешь

жить с таким адом в голове?

Разве это возможно?

Ведь ты не выдержишь.

Есть такая сила,

- что все выдержит. - Какая сила, какая?

Карамазовская сила - низость.

Это потонуть в разврате и загубить душу в растлении?

Да, пожалуй, и это.

А, может быть, и избегну.

Да как же ты избегнешь?

Чем?

Опять по-карамазовски.

Это чтобы все позволено?

Так, что ли?

Да, пожалуй, все позволено.

От этой формулы я не отрекусь.

А ты что же?

Отречешься от меня за это?

Нет.

Не отрекусь.

Пойдем, брат.

Да, пойдем.

Вот что, Алеша,

я завтра, наверное, уезжаю.

Если мы когда-нибудь еще с

тобой встретимся, то ты уж на

эту тему, что мы сейчас говорили,

больше со мной ни слова.

Хорошо.

Да и насчет Дмитрия тоже больше никогда

со мной не заговаривай. Хорошо?

А теперь ступай

к своему старцу.

А то еще, пожалуй, умрет там без тебя.

Целуй меня.

- И прощай. - Прощай, брат.