Original subtitles

Спасибо.

На огонь, воду и выдачу зарплаты можно смотреть бесконечно.

Огонька не найдется?

Нет, я не курю.

А потом мы уедем в Германию, и будем жить там счастливо.

А ты останешься здесь, и тебя мы с собой не возьмем.

Господин доктор,

извините за опоздание.

Небо затянуто тучами. Кажется, будет метель.

А теперь мы поедем.

Доктор, вы в плохое время приехали.

Все затихло, никто не стреляет.

Все ждут русского отступления.

Я очень уважаю врачей. В детстве я часто болел, еще с рождения.

Я рождался из поперечного положения, и врачи меня спасли.

А еще у меня был дифтерийный круп,

а бабушка об этом не знала

и повезла меня к врачу через 5 дней.

Я уже умирал,

но он мне разрезал шею и вставил трубочку.

Даже шрам остался.

Еще у меня был гнойный аппендицит.

А в 20 лет я сломал руку.

Так что я счастливый.

Угости сигареткой, пожалуйста.

Что грустный такой?

Ничего, так, ничего...

Доктор...

Может, нам стоит вернуться? Они эвакуируются.

Нет, нет, не надо.

- Я сам. Спасибо. До свидания. - До свидания.

Извините, где мне найти начальника?

Там, дальше - в палате.

Вы, наверное, тот хирург, которого мы ждали еще вчера.

Пауль Фишбах, хирург.

Был мобилизован, и прибыл из Германии к месту назначения.

Меня зовут Ральф.

Начальник уехал, так что мы с вами теперь тут главные.

Я очень устал, поэтому вы садитесь и на меня не обижайтесь.

- Как в Германии? - Ничего. Спасибо.

Я бы на вашем месте поехал с ними,

потому что, когда придет машина за нами, я не знаю.

Начальник сказал,

что когда придет машина, то пулемет

и все, что останется,

надо утопить в яме, где лежит снаряд.

Его нельзя было грузить после операции, он бы сразу умер.

Хотя он и так умрет. Раньше, позже...

Вудем надеяться, что за нами еще придет машина.

Вы ничем ему не поможете, пусть лежит пока.

Курю много.

Ноги промокли.

Раньше мы все время шли вперед,

а теперь все время идем назад.

В этом есть нечто забавное, правда?

Если бы сначала мы все время шли назад, то теперь вперед...

Смешно,

раньше иногда исполнял обязанности квартирьера,

а теперь все время в группе прикрытия.

Это потому, что я к вам приехал.

Это вряд ли, доктор...

Подождите.

Вот так.

До фронта еще километров семьдесят, не успеют.

Я не уверен, есть ли сейчас фронт.

В молодости я практиковал в довольно дикой деревне.

Конечно, не такой дикой, как здесь, но тем не менее.

Акушерка заболела, я приезжаю принимать роды.

И чувствую...

В родовом канале

что-то непонятное.

То рассыпчатое, то кусочки.

Я испугался, а потом оказалось, что это сахар...

Оказывается, знахарка научила.

Роды были трудные, вот они и выманивали ребенка.

Я тоже помню.

Мне это знакомо.

Женщины клали волосы в рот и иногда еще что-то из-за суеверия.

Примета.

Суеверия.

Дикость.

Фишбах.

Вы умеете стрелять?

Пару раз

приходилось,

лет 25 назад, еще во Франции.

Но, по-моему, слава Вогу, я не попал.

Доктор, будьте добры, сходите к заднему входу,

посмотрите там машину. Это прямо по коридору, до конца.

Сапоги жмут.

Потеплело.

Говорят, толстяки добрые и трусливые.

Так вот, я смелый и злой.

Пошел вон. Если еще раз увижу, убью.

Пошел вон, убью.

Иди, найди себе теплое местечко в штабе.

Никто за нами не приедет. Все мы здесь умрем.

Пурга началась.

Перенеси пулемет на чердак, и иди.

Мы с Клаусом останемся.

Дай сюда.

Доктор!

Вставайте, доктор!

Моя фамилия Крейцер, я почтальон.

Мы с вами вчера в поезде ехали.

Вы в Польше вышли на станции

и чуть от поезда не отстали.

Послушайте, доктор...

Доктор, нас на станции погрузили и повезли куда-то,

потом стрельба началась, все побежали, а я заблудился.

Я бы хотел стать камнем.

Лежать на берегу.

Выло бы все так просто, так просто.

Вокруг бы текла вода,

а я бы лежал себе и думал...

За что все это...?

Сердце болит... в сентябре я видел сон...

Оставьте это, доктор.

Что в январе умру. Воялся, ждал. Но ничего, обошлось.

У меня жена в Дрездене, ждет...

Вас выведу, медаль получу.

Доктор, вы очень громко ходите.

По-моему, мы никогда не дойдем. Поспорим? У меня деньги есть.

Ой, уберите свои деньги.

Мы обязательно дойдем.

Когда я был молодой, хотел стать актером.

Я в Верлин приехал Гамлета играть,

а мне дали Розенкранца

и еще какого-то слугу.

У нас в театре трагик был,

скучный такой.

Он всем надоел.

Так его поставили

играть на утренник зайчика.

Так у него этот зайчик получился такой скучный.

Вольшой и скучный.

На вас похож.

Что вы на меня все смотрите, будто я виноват?

Послушайте, мне не понятно, где фронт?

Кругом партизаны.

Нас, между прочим, схватят и будут пытать.

Вы знаете, мы же не солдаты.

Что вы улыбаетесь, клоун несчастный?

Знаете, что... Если нас схватят, убейте меня, ладно?

Как с вами поговорю, так болеть начинаю.

Нет, доктор, если поймают,

придется нам страдать. А чем же мне вас убить?

Разве что удушить руками?

Доктор!

Не останавливайтесь! Уже недалеко.

Это они по вам метили.

Наверное, подумали, что вы танк.

Я не слышу, не слышу.

Я почтальон.

Я не слышу.

Фишбах,

что они говорят?

Я не понимаю. Я не хочу, чтобы они нас убили.

Воже ты мой. За что!

Не могу, больше не могу.

Слушай, ты,

ты можешь в конце концов застрелить-то нас?

Ты посмотри.

Ты посмотри на себя, в конце концов.

Что стрелять не умеешь?

Да пошел ты!

Воже, как они мне все надоели. Как надоела мне эта война.

Может, у тебя ума не хватает стрелять?

Иди к черту!

Это так страшно, так страшно.

Я стоял и думал,

что лампочка погаснет,

а за ней ничего.

Все черное, черное, и меня нет.

И это все как во сне.

Если мы здесь умрем, то об этом никто не узнает.

Найдут через сто лет останки, и выбросят.

Так странно, так странно...

Здесь все останется, меня не будет,

а это дерево будет.

И болото это будет...

Доктор...

Ведь мы никому ничего не сделали.

Почему?

Разве это справедливо?

Как какая-то волна,

куда-то нас несет и несет.

Что несет, куда несет...

Крейцер, прекратите.

Мы ведь не умрем, будет другая жизнь,

может быть, мы станем птицами,

собаками или еще кем-то... Только Вог знает.

Правда, если вы буддист...

Мне было семнадцать лет

в восемнадцатом году.

Я приехал и сразу, в первый день,

попал под обстрел,

увидел солдат, которые бегут,

хотя у них срезаны обе ступни.

Видел людей без губ,

без лица.

А потом глотнул газа и попал в госпиталь.

Потом стал врачом... Опять началась война.

А совсем недавно, я был еще дома,

к нам привезли несколько ослепших солдат

и один из них все время хотел убить себя.

Сестры старались,

чтобы при нем ничего острого не было.

Но один раз забыли вилку забрать.

Он ткнул ее себя в сердце, а потом взял книжку

и принялся ее забивать в себя, как гвоздь.

А вы когда ехали, вы о чем думали?

Знаете...

доктор, я не думал.

Мне сейчас страшно,

а тогда было нет.

Я ведь, доктор...

в тылу сидел.

Сам попросился.

Доктор, как вы думаете,

мы наступаем

или отступаем?

Мне кажется, что наступаем.

Даже если вся армия катится назад...

то мы с вами, по-моему,

идем вперед.

Мы не можем отступать,

потому что в нашем замечательном прусском уставе

есть пробел:

в боевой подготовке не предусмотрено отступление.

Видите, приходится осваивать его на практике...

Наш устав единственный в мире, в котором

не говорится об отступлении,

а только об активной обороне...

Иногда мне кажется,

что за нами кто-то сверху смотрит и улыбается.

Странно, правда?

Это когда вас он видит,

то улыбается.

А когда меня, то смеется. Что я тут делаю?

Это пушка.

Слышите?

Если мы услышим взрыв,

то проиграем,

а если нет, то выиграем,

И вообще все будет хорошо... Видите, а вы расстраиваетесь.

Я потом всем расскажу, как мы победили пятерых партизан.

Доктор, знаете, почему я счастливый человек?

Потому что я улыбаюсь,

хотя у меня и все тело свело.

А у вас сейчас ничего не болит,

и вы мрачный.

Кстати, вы знаете, я недавно узнал,

что для того, чтобы конина была мягкой,

ее надо сначала поварить в воде

и только потом положить на сковородку...

Я не знал.

Если увидите лошадь, то разбудите, мы будем охотиться.

Вы спите, Крейцер?

Все будет хорошо.

А мне никак не заснуть.

Я принес, доктор, я принес.

Крейцер, он умер.

Вы даже к нему не наклонились. Так нельзя, нельзя.

Он умер

от пулевого ранения в грудь.

Они варвары.

Они варвары.

Вы уже третий раз смотрите.

Он умер.

Я его лечил год назад. Еще в Германии.

Пойдемте, Крейцер, пойдемте.

Они могут вернуться.

Хватит, спасете кого-нибудь позже.

Пойдемте.

Нам назад надо, там партизаны.

Отстаньте вы от меня.

Вы же понимаете, что мы никуда не выйдем.

У меня сердце никогда не болело,

а теперь болит. Ехали, ехали и приехали.

И жена вас больше не увидит.

От меня жена ушла к инженеру.

Маленький такой инженер...

Она была меня младше на двадцать лет...

Я соврал вам, как мальчик, дурак.

У меня никого нет,

детей нет.

Так вот.

Русские убивают немцев,

а немцы убивают русских.

Не ходите туда, Крейцер,

не надо.

Это неприятно и довольно мерзко.

Пойдемте отсюда, Крейцер. Это ничем хорошим не кончится.

Она еще жива, доктор. Жива...

А вы добрый.

Мне всегда говорили,

что почтальоны добрые, а я и не верил.

Принесите-ка мне что-нибудь присесть.

Садитесь, доктор.

Она что-то говорит, а я не понимаю.

Все это как-то бессмысленно,

без драматургии,

без сюжета.

Все будет хорошо.

О, сигарета нашлась...

Смешно...

Пойдите, Крейцер, пройдитесь.

Вы все равно не сможете помочь. Идите, подышите воздухом.

А у меня больше не болит живот.

Доктор, все будет хорошо. И будет еще лучше.

Все болел, болел, а сейчас прошел...

Я всегда хотел похудеть. Иногда не ел по несколько дней,

и мне начинало казаться, что я худею.

А теперь, когда похудел, мне хочется быть толстым...