Original subtitles

Продолжение следует...

Ну, с Богом!

Нулевой пациент. Это история про встречу с необъяснимым, неизвестным,

страшным и... Диким желанием оградить себя от этого и переложить на

кого-то другого.

Сюжетно он о такой болезни, как ВИЧ.

Сегодня в России больше миллиона, около полутора миллионов ВИЧ-положительных

людей. У тебя обнаружили? Ну, то есть, все.

Об этом просто не говорят.

Первая реакция — отрицание. Типа, этого нет, я этого не вижу, значит, этого не

существует.

Эта история основана на реальных событиях.

Все персонажи вымышлены. Но мы, конечно, отталкивались от всех собранных

документов и историй про это время.

И постарались с огромным уважением отнестись ко всем тем, кто сегодня жив.

Сценарий, он всегда меняется по ходу того, как его пишут, достаточно сильно.

Но Олег Маловичко тот редкий сценарист, когда изначальный замысел достаточно

точен и реализуется с минимальными изменениями сценариями.

Первоначально мы называли проект просто Элиста.

Задача одновременно и легкая, и трудная. Поэтому я отнесся достаточно осторожно к

этому предложению, потому что одно дело рассуждать.

Октябрьские революции или восстание декабристов тоже тема достаточно

актуальная, но тем не менее не настолько острая. Там нет живых участников

событий, всего очевидных причин. А здесь мы все-таки сталкивались с человеческими

трагедиями, во-первых.

И уже, когда я начал изучать тему, я вдруг понял, что это не заживающая рана

до сих пор, потому что виновные толком не наказаны.

Они толком даже не обнаружены.

Жертвы не получили того, что хотели, не в виде наказания, а в виде некоего

общественного движения по отношению к ним. Поэтому, скажем так, этический

момент и чувствительность темы с момента написания слов по серийный план, до

написания, скажем, второй-третьей серии, выросли в разы.

Для меня это тот редкий случай, когда это настоящий киносериал, потому что в

нем есть рассказ одной большой драмы, на самом деле человечества всего

современного, на протяжении семи серий. И это как бы такой вот семисерийный

фильм для меня.

Ну, что ценно, мне кажется, показать в нулевом,

Реакция людей на неизвестность. И когда человек остается человеком, а другой

становится зверем. При этом неважно по отношению к детям, ко взрослым, к

врачам, к чиновникам. Когда он от страха неизвестности начинает совершать

поступки, за которые ему потом будет очень стыдно. И что мы знаем про ВИЧ?

Про 1988 год, ну и вообще про начало, на самом деле. Конец 80-х, начало 90-х. Это

огромный страх перед неизвестностью. И людей, у которых были ВИЧ-положительные

тесты, были готовы заколотить в доме и никогда не выпускать. В принципе, всем

было все равно, что с ними происходит. Умрут они или будут живы. Просто главное

от них избавиться.

Это было вообще главное для...

всего населения. А от того, что у нас не было большой просветительской работы на

этот счет, люди превратились в зверей.

Монтаж для нас это последний драфт сценария. То есть мы на самом деле

историю еще все равно правим в монтаже. То есть там еще идет написание сценария.

История не закончилась, она продолжается, и мы...

По сути, сталкиваемся с теми же самыми моральными вызовами, с теми же выборами,

что и герои нашей истории. Мне кажется, мы попали в нерв какой-то общественный,

поскольку мы говорим о тех явлениях, которые при всем желании не получается

заклеймить как прошлое.

Когда мы смотрим на эпоху 80-х, где...

Уже есть гласность, где уже открыты границы, где есть энтузиасты, которые

исследуют новые направления. Собственно, герой Никиты Ефремова — это такой

идеалист-энтузиаст, который...

занимается темой, которая никому не интересна.

Мой персонаж такая белая ворона, которая кричит всем «проснитесь, проснитесь», но

люди не просыпаются. В общем-то он какой-то сын богатого советского

функционера, который красив, прекрасен, в меру интеллигентен и нравится

девушкам, но в общем-то занимается какой-то бессмыслицей.

И по мере того, как мы видим развитие истории, он превращается в настоящего

героя, в истинного глубокого человека.

Ну это модная тенденция

думать, что

И у меня тоже такое было, что вот, есть у Дельфина такая песня «Мне нужен враг,

чтобы быть самим собой», чтобы все бессмысленное стало объяснимо.

Я как-то понимаю, что мой персонаж, у него все-таки был враг и отец, и

система, и все это.

Я сейчас не могу спойлерить, да?

Ни слова в прессе.

Ни слова.

Всех инфицированных мы изолируем и разместим в отдельных клиниках. Мы

готовились к спецсценам.

к сцене операции. Но еще факультативно меня консультировал хирург.

Его зовут Антон, я ему очень за это благодарен. Мы с ним отдельно

встречались. Ну и я задавал ему вопросы от чайника. Что-то вроде...

Кто такие хирурги? Почему человек идет на хирурга? Чем хирурги отличаются от

остальных врачей? Что хирургическая практика меняет в тебе внутри? Как это

было? Мне очень было интересно понять мотивацию Кирсана.

До этих

съемок... Мы как-то с другом, он меня спрашивал, на какую профессию ты бы

точно никогда не пошел бы, не освоил бы никогда.

Я ему сказал, точно хирург. Это врачи, это хирурги. Я кровь не переношу, я не

представляю, как это резать. Мне почастливилось сыграть эту роль. Я

думаю, вот это ирония судьбы. Вот это надо же, что именно хирург что-то

перенял. Я думаю, что это уже изменило меня в повседневной жизни.

Такое близкое знакомство с этой профессией.

Вообще я знаю то, что должно быть имя Айса.

Мне на съемочной группе говорили Айса.

Зная о болезни своей, практически неизлечимой, она была очень

жизнерадостная. То есть она знала то, что она болеет, но как будто вела себя,

как будто она даже не знает эту болезнь. То есть как будто ее не существует.

Понимаешь, дело в том, что эта болезнь, она новая.

Мы... Мы просто очень мало не знаем еще. Вы можете мне просто ответить, лекарство

есть или нет?

Его еще нет.

Не говорите маме, она не переживет. Она за себя не боялась, девочка.

Она боялась за маму больше.

Мама!

У меня просто вот герой, который находится между двух тектонических

плит, которые просто разъезжаются в две стороны, а он стоит посередине.

И у него дикое желание сделать кому-то больно, чтобы тем

людям было больно настолько, насколько ему сейчас больно. А кому и за что

сделать, он не понимает. Он не знает, на кого скинуть вот это бремя. Есть сцена,

в которой один из героев, который предположительно вещеположительный, он

мажет своей кровью другого человека.

Все, вот я тынк, все, тынк, вот у меня суперсилы, понимаешь?

По-большому.

Ребята, нам надо быстрее. Это сейчас план, где мы видим просто кровь, мы не

рассматриваем рану.

Вань, почему мы будем друг другу мозги конопатить? Давай, собирай вещи, бери

жену и уезжайте из города, по-хорошему.

А не поймешь, так мы поможем.

А что это я должен уезжать?

Я вообще-то здесь родился, в отличие от вас двоих. Так это вы во всем виноваты.

Это вы сюда эту заразу притащили.

Вань, тебе квартиру сожгут, машину твою сожгут вместе с гаражом, Вань. А не

боишься, что я потом к тебе приду, а?

В данной сцене мне очень повезло, что присутствовал Макс Емельянов, с

которым я знаком, и поэтому у нас есть контакт.

Понимаю, что если я его сейчас толкну, возьму за лицо или дам пощечину, он не

обидится на меня. Ну, как бы я не знаю, как бы другой человек может тоже не

обидеться, но к незнакомому человеку всегда надо, ну, какой-то есть момент

притирки. Иван, Надя, Гелиана для меня это самая важная, чуть ли не самая

важная линия.

фильма, потому что Кирсан и Дмитрий — харизматичные, значит, фанатичные борцы

с ВИЧ, которые без конца, ну, просто вот делают свое дело, и делают, и делают, и

делают, и кто-то проповедует, кто-то доказывает. А тут эта вот история,

которая затронула конкретных людей, даже с какой-то тайной, связанной с нулевым

пациентом. То есть эта ветвь, она очень...

важная и интересная. Потому что она именно говорит о том, как это может

коснуться каждого. Евгений Стычкин, который одновременно и со-режиссер, и

исполнитель одной из ролей, поразительный, на мой вкус.

Он стартует как совершенно мерзотный, противный персонаж, который, кажется, за

своей журналистской историей бежит любой ценой. И в целом на все это смотрит

достаточно...

Стервятнические. Слушай, охрененная тема для статьи.

Напомни, а сколько у нас в СССР больных?

Но при этом с каждой последующей серией прослеживается, насколько больше

человечного внимательного в нем становится.

Вы знаете, что у вас там ЧП?

Спокойно. Нам уже поступил сигнал. Меры будут приняты.

А то есть... Будут, но потом.

Как он видит эти судьбы и через призму своего фотоаппарата, и через то, как он

бьется за эти статьи, и через спецслужбы, которые возникают,

разумеется, в этом уравнении, и пытаются регулировать общественное знание,

общественное мнение, управление этой повесткой, пытаются вести расследование,

что происходит с медицинскими компонентами.

После того, как была написана вторая серия, мы решили устроить выезд в

Калмыкию, где для нас были организованы встречи с родителями детей, которые

заразились во время этой вспышки. Мы провели с ними несколько встреч.

И не только с ними, я встречался с врачом, который работал в это время в

этой больнице. Я встречался потом с энтузиастами.

Назовем это так, вич-энтузиастами.

Да, и мы, во-первых, поняли, что тема гораздо больше, чем вспышка, собственно,

в 88-м году, потому что круги идут до сих пор.

Да, и поэтому мы, наоборот, вместо того, чтобы делать некую докудраму, да, и

показывать реальных людей, мы решили чуть-чуть размыть границы и уйти в

сторону неточного совпадения.

Тут даже ты не понимаешь, кто антагонист. То есть тут врага-то,

который мешает, нет. На самом деле...

Если так посмотреть на героев, то у всех у них вообще благие цели.

Абсолютно. У журналиста, у Карахана, у КГБ. Ну, то есть там никто не хочет зла,

реально. Никто не хочет помешать или навредить главному герою.

Дальше все правильно делаешь, все хорошо. Ну а дальше все правильно.

Единственное, переход туда не уходи. И вот эти движения, которые у тебя там...

Когда ты делаешь... Я вообще изначально

взялся за эту историю, потому что, ну, помимо, естественно, главной темы,

которая, мне кажется, крайне важна. И это большая

удача, что нам удалось это снять.

Помимо этого, это время.

Это время какой-то самой большой силы, молодости, зрелости моих родителей.

Время крайне важное вообще для всей страны. Часть съемок происходила в

Волгограде.

Но большая часть была в Москве,

где мы восстанавливали эпоху, восстанавливали...

1988 год, его очень мало осталось.

Как и любой исторический проект, несмотря на то, что как будто бы мы

живем и ничего не меняется, все очень сильно изменилось, ничего не осталось с

того времени.

Спасибо художникам, которые сделали эту потрясающую работу.

Да, эпоху удалось почувствовать, особенно когда мы снимали какие-то

массовые сцены, когда было много людей, много актеров массовых сцен, они же все

в костюмах, у всех прически, потому мы снимали постсоветское пространство, вот

это вот все.

и тихо сосредоточились и и

туда рванулся

На самом деле я снимаю реже и реже. Все-таки в основном руковожу.

В тех случаях, когда нужна импровизация такая авторская.

То есть это нельзя никому доверить. И вот тогда я иногда встаю за камеру. Это

бывает крайне редко. Когда ты набираешь что-то такое чисто импровизационное.

Когда я встаю за камерой, во мне просыпается дух ночного дозора.

Потому что там-то я был за камерой все время.

Да-да-да, там я разошелся особенно.

Конечно, страшно идти по стопам Чарли Чаплина, Клинта Иствуда и

Никиты Михалкова, и Дани Козловского, и так далее.

Прекрасных, разных, талантливых людей, которые стоят по обе стороны камеры.

Так, вот сюда, да?

Члак, чик-чик, члок, чик-чик, члок, чик-чик, члок. Веди, говорю.

Члок.

Убегайте уже.

Но в этом смысле я, конечно, имел невероятный костыль.

Не грубо звучит. Ну, в общем, Сергей Трофимов, мой со-режиссер, в этот момент

внимательнейшим образом следил за мной. И мне было не так сложно и не так

страшно, как было бы, если бы я был один.

Ну, на самом деле, вот идея этого альянса была в том, что как раз Женя,

который прекрасно знает актеров...

и все актерские технологии, и сам прекрасный актер, собственно, он должен

был контролировать эту всю часть, а я просто хорошо разбирались в

монтаже, ну и, естественно, в съемках, в композиции и так далее. То есть, в

принципе, он был очень такой интересный альянс, но при этом у нас разные

темпераменты, разные стили поведения.

Мне кажется, не знаю. Мне кажется, скорее кто-то должен со стороны сказать,

как все это выглядело. По-моему, это иногда было очень смешно.

наполовину съесть. Так что они, кто-то еще ест, прям полноценно ест, запивает

чаем, слушает. Для них, и они не пытаются быть милыми или быть удобными

для этих людей, им вообще наплевать на них.

Давайте решим, кто-то из них в моем деле садится, кто-то отходит. Нам повезло

с командой.

Мы на уровне выбора команды уже решили.

большую часть всех вопросов. Когда очень часто бывает, что то, что пишется в

кабинете, на площадке либо не звучит, либо не попадает в обстоятельства, я

могу сказать спасибо своим режиссерам-постановщикам, что в этот раз

они очень бережно подошли к тексту.

Пусть он подойдет. Подожди, не гони, не гони. Останови автобус.

Пастух, вот по машине.

Вот, хорошо, давай, поехали, поехали, поехали, поехали.

Элистинская часть, где все очень обычно, все очень дружелюбно, где

семейственность маленького города в основе. И в эту семейственность

врывается неизвестное, неизлечимое, непонятное и неопределенное, с

которым... Никто не понимает, что делать.

Ты видишь года рождения?

Вот эти дети учатся в вашей школе с нашим пацаном.

В данном случае там про все. То есть нельзя сказать про страну, про

драму этих людей, про опасность, которая грозит каждому из нас.

То есть он напичкан какими-то важными посланиями к зрителю.

Усилия врачей, врачей-героев, врачей.

который беспокоится из-за себя из-за других в этот момент становится ну

такими признаками человеческого подвига единения

мы

снимали в больнице которую захватывали как

раз в этой больнице дети которые болеют спидом

Мне бросали камень в стекло, просто говорили «бам», и они им сказали «мы

делаем бам, и вы бежите». Когда резко кинули камень, все испугались. И нужно

же было отыграть этот спук. Я зашла в угол, чтобы меня не засняли, потому что

я смеялась.

Я себе это именно так и представляла.

То есть то, что будет весело.

Реально, им было очень весело, и успокоить их было невозможно. Я просто

начал сильно кричать на них.

В угол, быстро!

Отогняться! Отогняться!

В угол, в угол, в угол!

И они так пугались, и бежали в угол. То есть я понимал, что окей, мне нужно их

сейчас запугивать.

Да, с детьми очень тяжело работать, конечно.

Вот,

чтобы прямо на это место, в тот момент, когда я говорю «пам», чтобы прямо

посмотрели, откуда опасность. Потому что сейчас немножечко как будто бы вы только

слышите где-то там выстрелы, как бы просто пугает. А это очень конкретная

опасность в конкретном месте, ладно?

А, это тут.

Это тут вот разбитое, вот это то, что мы снимали. Пух, летит вообще стекло,

сыпется везде вокруг.

С Настей, которая играла Айсу, мы с ней сразу договаривались. Я говорю, а давай

вот так, вот так, вот так. Она говорит, давай.

И вот мы как-то игру, игра в игре, правда, мы эту игру как-то затевали.

Кирсан тоже помогал. Когда я лежала, я вообще вот так вот лежала, под одеялом,

я вот так вот лежала, я ничего не могла сказать толком. Я даже не могла

попросить, чтобы мне воды дали.

Там вот такая камера, которая вот стоит вот тут.

И он сказал, не замечай камеру.

Молодец.

Айса, ну ты ничего не бойся.

Все будет хорошо.

Мы тебя вылечим. Мне с детьми классно. Мне с детьми комфортно и весело. Ребенок

— это партнер, который требует стопроцентного включения. Я делаю первый

дубль, показываю фокус.

Они все, вау, да, классно, ууу. И такие, классно, есть, набрали.

Женя говорит, давай еще закрепим. Я говорю, давай.

Я показываю фокусы, и там один засранец говорит, а я знаю, ты прячешь это туда.

Он спрятал в рукав.

Фокус не удался.

Подучились бы фокусы.

А вы знаете, когда у взрослых что-то не получается?

Детям от этого легче.

Но на самом деле у нас были какие-то прекрасные дети. Очень талантливые,

очень какие-то понимающие.

Мне очень интересно, что ответит Сергей Трофимов.

Большинство детей, нет, там все было хорошо. Были какие-то совсем маленькие

неуправляемые девочки, но это как бы, ну как обычно, девочки-мальчики, такие

совсем маленькие.

Но опять же, мы снимали с запасом, и в монтаже это все вполне выглядит себе

неплохо.

Как вас зовут?

С Пашей какое-то такое ощущение, что мы были так давно знакомы внутренне. То

есть в нем сохранился этот абсолютно какой-то такой вот юношеский, где-то

детский с юношеским момент.

В то же время он как бы очень профессионально, тонко видит какие-то

вещи. Он очень опытный человек. Мне с ним очень круто работало. Я не понимаю,

какое это к нам имеет отношение. Абсолютно никакого.

Но это заставило нас делать проверку на всем складе. И вот то, что мы там нашли,

уже гораздо интереснее.

Революционные изменения в медицине, в принципах работы с одноразовыми

шприцами, в изменении вообще отношения к теме, по тем временам значительное, как

раз явилось следствием этого события, а так как ВИЧ это тема, которая...

абсолютно понятна в любой точке мира, она страшным образом объединяющая. Как и

всегда, как у всех, кто занимается нашим делом, в нашем бизнесе, в нашей

индустрии, речь идет о том, кто...

уловит неким шестым чувством некий дух времени пресловутый и успеет создать

высказывание, которое, несмотря на то, что речь идет о событиях прошлого, будет

актуально дню нынешнему. Для меня стал сюрпризом тот эффект, который произвел

сериал. Я не думал, что он будет настолько востребован людьми, настолько

популярен и актуален. Это даже не столько лжи, не донесение информации

равна лжи. Чем быстрее ты всех предупредил.

тем меньше людей пострадают. Это может быть болезнь, это может быть проблема

в работе, проблема в семье. Вот что-то, чего раньше в твоей жизни не было,

вызывает у человека страх.

И каждый проживает этот страх по-своему. Есть, опять же говорю, люди, которые

«нет, нет, это не я». Вам также нужно провериться.

Этого не может быть. Это какая-то ошибка.

К сожалению, мы провели повторный тест.

Лена, идем.

Это ты.

Ты виноват. Ты виновата.

Только не я.

Какая жена?

Мы не спим уже полгода, а теперь она мне говорит, чтобы я кровь сдал, вдруг

спит.

Откуда?

Люди, которые становились изгоями, помимо...

от глобальной несправедливости мира, от того, что просто они получают эту

болезнь, от того, что она существует.

Помимо этого, когда тебе отворачивается общество, конечно, кто-то может быть

способен, любой из нас может быть способен на какие-то жесткие, острые

реакции.

Сюда прошу.

Сюда прошу!

Стоять!

Пистолет опусти. Кто заразил моей женой, кто моего сына убил? Я не знаю.

Про честность, про умение идти наперекор, выбирать, исследовать своему

выбору. Про любовь, естественно.

Я вот за любовь отвечаю.

Я тебя люблю.

Давай без презерватива.

И вот в этот момент он заражает ее вирусом со стопроцентной летальностью,

от которого нет лекарств. Просто потому, что не знает, что это возможно.

Он просто убивает ее своей любовью.

И пока все спят, вирус распространяется. Я считаю, что это сцена, которую должна

посмотреть каждая девочка, потому что, честно, мы, мои подруги, многие из моего

окружения сталкиваются с ситуациями, когда там парень говорит, я тебя люблю,

давай без презика. И вот это вот все.

И там сцена посвящена как раз вот этому.

И мне кажется, если каждая девочка посмотрит эту сцену и реально послушает,

что говорит персонаж Никиты, то у нее не останется никаких вопросов к тому, как

себя вести в такой ситуации и почему подобные ситуации это не ок. Это вообще

все время про страх, про страх близости, про секс,

про какие-то основные инстинкты. Сцена с Горбачевым, это когда мой герой

приходит, случайно его так вызывает туда на ковер, к Горбачевым всем министрам,

где они обсуждают эту историю, и он понимает, что они абсолютно не

осведомлены.

И он решается просто выложить и вырезать им всю правду матку в глаза.

Потому что действительно сложно в этот момент было представить себе, наверное,

людям, которые были у власти, какую-то прореху в их, так скажем,

нерушимой обороне.

Заразились из-за тотального несоблюдения санитарных норм персоналом. А именно,

использование многоразовых шприцов, не стерилизованных должным образом, привело

к тому, что вирус распространился внутри больницы.

Опять же, сам факт использования многоразовых шприцов... Так, подождите.

А случаи в Ростове и в Ставрополь? Михаил Сергеевич, случаи в Ростове и

Ставрополь... Детей из Элисты часто отправляют в ростовские и ставропольские

клиники. А я не вас спрашиваю!

Это в вашем ведомстве.

Под вашим руководством допущена вопиющая халатность. Просто вопиющая. Тогда был

страх. Тогда мы ничего не понимали.

Ужас заключается в том, что сегодня огромное количество людей до сих пор

ничего не понимают. До сих пор им кажется, что, во-первых, болезнь какая

-то неприличная. Есть какие-то сцены, какие-то линии, которые гарантированно

не оставят зрителя.

спокойным, равнодушным, гарантированно подключит его сердце, и это очень важно.

Я сделал все, что мог.

И не знаю, как это произошло.

Клянусь вам, что я сделал все правильно.

Мне очень жаль, я соболезную вам.

Не надо сейчас здесь разговаривать. В сериале у нас некоторые говорят, что

этим заражаются бомжи-проститутки.

У нас нет таких в принципе.

А вы романтик, да?

И это больше полутора миллионов человек. У нас такая тихая эпидемия в стране. Об

этом никто не говорит.

Но есть официальная цифра, а есть реальная цифра.

Потому что до сих пор ВИЧ положительный человек.

может жить среди нас и не знать об этом, потому что у нас нет диагностики.

И ВИЧ-положительный человек, зная, что у него спит, может об этом не говорить,

потому что он до сих пор очень боится.

Здесь есть опасная штука. Здесь очень легко скатиться в обвинение тех людей,

которые не понимают. Куда, наверное, скатывается мой герой, от этого его путь

затрудняется. В нем в самом примешивается, помимо благородной цели,

еще некий праведный свой гнев.

Какой-то любой гнев, будь он праведный, будь неправедный, он все равно гнев. И

он все равно, эта злость, она как бы может быть подразрушила немножко.

В нашей стране зафиксированы лишь случаи заражения иностранных граждан.

То сегодня мы знаем как минимум один случай смерти от ВИЧ в стадии СПИДа

среди советских граждан.

Мы попытались проследить контакты этой женщины, но не смогли определить.

Нулевого пациента. Собственно, наше прошлое – это зеркало

настоящего, наверное, так это.

Заумные, понимаю, какие-то формулировки, но мы всегда там можем найти какие-то

ответы насчет поведения нынешнего, как нам вести сегодня в

каких-то ситуациях. И мне кажется, что это как раз возможно.

Было бы неплохо, если бы это повлияло на то, что люди стали бы этим

интересоваться, как минимум. Я думаю, что это тема, на которую никто никогда

не снимал ни кино, ни сериалов в России.

И вот в 88-м году замолчали, начало

страшной эпидемии, и мы про это не говорим.

Кажется, что это просто важно.

на эту тему иметь большой разговор со зрителем. В целом для нас, для всех

важно говорить о таких тяжелых, непростых вещах. И я благодарен за то,

что мне посчастливилось сняться вот в этой истории, в этом

высказывании. Если описать опыт, который ты получаешь после просмотра,

он совершенно точно не темный. Он не удручающий и не прибивающий к земле.

Этот Опыт очищающий и дающий, безусловно, надежду,

дающий, безусловно, веру и ощущение гордости за твоих соотечественников.

Ну, я, конечно, очень рассчитываю, что зритель будет смотреть эту историю не

как документальный или поучительный фильм, а как все-таки...

художественное произведение, где есть герои, которым мы все сопереживаем, за

которыми мы идем, хотим узнать, что же дальше, что с ним будет, как он сможет

побороть ту или иную проблему, как он борется с собой.

Искусство призвано заставлять людей быть лучше, становиться лучше и

задумываться. Я надеюсь, что мы в данном случае...

гарантированно заставим людей задуматься. А если они задумаются об

этой проблеме, они гарантированно станут немного лучше.