Original subtitles

В конце сентября — начале октября тысяча девятьсот восьмидесятого года мне позвонил Джек Дуглас.

Я был в Лос-Анджелесе, работал над фильмом «Битломания».

Поэтому мне показалось немного странным, что он позвонил и сказал:

«Джон Леннон ищет кого-нибудь, кто мог бы организовать его турне».

«Ты свободен?»

И я, наверное, ответил с сарказмом,

не поверив, что это правда.

А он сказал: «Нет, нет, нет, правда.

Когда вернёшься в Нью-Йорк, загляни в студию».

Так что примерно через две недели я вернулся,

пошёл в студию, встретился с Джоном и поговорил о его турне.

Я постарался понять, чего именно он хочет.

Чтобы знать, в каком направлении двигаться и каких людей привлечь, чтобы всё получилось.

Для такого известного сценографа, как Марк Фишер,

было вполне нормально пригласить меня в свою студию, чтобы обсудить

предстоящий проект, над которым он работал.

Одно из требований, которые выдвинул Джон,

заключалось в том, что он хотел, чтобы сценография, цитирую,

«вызвала у Мика и Элтона чертовы язвы».

Очевидно, должно было получиться хорошо,

но на самом деле это было революционно.

И вот, разговаривая с Марком, я настолько замучил его своими вопросами, что он просто сказал мне:

«Знаешь что, я пойду, найду один из этих эскизов и покажу тебе».

И вот он ушел примерно на пять минут, а у меня дрожали колени.

Я подумал: «Я становлюсь свидетелем части истории,

о которой никто не знает».

Последний раз я разговаривал с Джоном лично

в тот день, когда мы закончили последние наложения на альбоме «Двойная фантазия»,

и речь шла о гастролях.

Я только подписал контракт с Коламбия Рекордс

и собирался возвращаться в Лос-Анджелес, чтобы закончить свой альбом,

а затем заняться планами гастролей на восемьдесят первый год.

И тогда Джон спросил меня, не хочу ли я что-нибудь сделать.

Конечно, я хотел что-то сделать — я ведь только что подписал этот контракт и всё такое.

Он сказал: «Ну, а что, если я смогу договориться с какой-то компанией, чтобы это стало возможным,

и ты смог бы заниматься и тем, и другим?»

Я ответил: «Да».

И он, по сути, связался с ними

практически сразу.

Джек упомянул мне, что все,

кто записывал альбом, были более чем заинтересованы в том,

чтобы отправиться в турне с группой, как часть группы.

Он развернул этот эскиз на столе,

и я смотрел на что-то, что выглядело как нечто из двадцать первого века,

чего в восьмидесятом — восемьдесят первом году просто не существовало.

И я сказал: «Объясни это».

Он ответил: «Идея в том, что в рамках этого турне

мы дадим как минимум несколько концертов по всему миру,

и одним из мест станет Эрлс-Корт,

где мы дадим несколько выступлений».

И он хотел, чтобы на экранах во время концерта показывали видеоматериалы с «Эрлс-Корта»,

снятые прямо на месте:

Джон и Йоко, гуляющие по залу,

общающиеся с людьми, возможно, раздающие автографы —

и эти материалы должны были выходить на экраны,

а самих экранов должно было быть много,

и они должны были быть установлены на длинных консольных кронштейнах, выходящих в зрительный зал.

В то время это было бы просто сенсацией мирового масштаба.

Это было бы настоящим прорывом.

Когда я начал обсуждать это с Джоном,

у меня начали появляться некоторые идеи, потому что я чувствовал, что он не совсем уверен, как поступить.

Он сказал: «Я ничего не знаю о звуке и свете.

Эпи всё делал.

Если мне нужен был звук, я просто заходил в комнату и включал радио.

Если мне нужен свет, я нажимаю на выключатель —

и это всё, что я знаю о звуке и свете.

Так что мне нужен кто-то, кто позаботится обо всём этом».

И я ответил: «Без проблем».

Затем он дал мне список имен —

короткий список людей, которые должны были участвовать в турне.

Среди них был Брайан Грант из компании,

которая в то время принадлежала «Пинк Флойд» и называлась «Британия Роу»,

а также парень по имени Генри Смит.

Ну, однажды он упомянул, что пытается привлечь Билла Грэма, агента по организации концертов, и всяких других людей.

И я сказал: «Знаешь, ты же Джон Леннон.

Тебе не нужны эти люди, чтобы организовать концерт.

Ты сможешь сэкономить больше денег, если просто будешь звонить напрямую».

И я показал ему это на примере Луиса Мессины из Техаса.

Луис, если бы у меня была возможность предложить тебе десять концертов Джона Леннона, ты бы их взял?

Он рассмеялся и ответил: «Конечно, взял бы».

Так что я показал ему, как это просто.

Самопродвижение — это была своего рода новая идея в восьмидесятых.

«Роллинг Стоунз» уже пробовали это.

И я подумал: «Ну что ж, давай дадим ему шанс».

Зачем отдавать Биллу Грэму двадцать процентов своих денег?

Зачем отдавать агентству по организации концертов ещё пятнадцать или десять процентов, когда можно оставить всё себе?

Незадолго до того, как мы закончили нашу беседу,

Марк Фишер рассказал мне, что, выйдя из самолета в Хитроу,

он узнал новость о том, что Джона застрелили.

И он просто не мог в это поверить.

Он был в состоянии недоверия, паники, шока.

Он проделал всю эту работу, которая еще находилась в зачаточном состоянии,

но знал, что это будет концертный тур,

которого еще никто не видел.

И, как и многие другие, он несколько недель пребывал в трауре.

Я знал, что первым делом в восемьдесят первом году предстояло доработать остатки материала из «Двойной фантазии»,

чтобы выпустить новый альбом, который появится в продаже во время тура.

Это я знал наверняка, а также то,

что нас ждет мировое турне

по крупным городам, но не просто разовые выступления. Будет пять вечеров в «Гарден»

и пять вечеров на «Уэмбли» — что-то в этом роде.

И это всё, что я знал.

И этого было вполне достаточно.

Идея турне в самом начале, когда мы только начали об этом говорить, заключалась в том, чтобы дать несколько концертов в одном месте.

Во-первых, это сэкономило бы Джону и Йоко кучу сил:

не пришлось бы каждое утро вставать, паковать чемоданы, садиться в самолёт и лететь на следующий концерт.

Так что лучше, когда люди сами приезжают к тебе.

Это примерно та концепция, которую сейчас используют в Вегасе,

когда приглашают артистов вроде Аэросмита или кого-то ещё, которые приезжают и остаются там по несколько месяцев подряд.

И он задал мне два вопроса.

ИЯ сказал: «Продолжай».

Он спросил: «В твоей студии на радио «Уан» в Лондоне есть пианино?»

Я ответил: «Нет, но мы можем это организовать».

Он сказал: «Ну, тебе придётся это сделать,

потому что я надеюсь, что ты пригласишь меня выступить в твоей программе,

когда мы приедем в Великобританию в феврале».

И я сказал: «Джон, это самый нелепый вопрос, который мне когда-либо задавали».

Он усмехнулся.

Он спросил: «А гитару я могу принести с собой?»

Я ответил: «Конечно, ты, чертов…

Ты идиот».

И мы обнялись, крепко обнялись,

он пожал мне руку.

И он…

Он сказал мне: «Спасибо».

Я никогда не имел в виду то, что люди думают.

Мне до сих пор жаль, что я открыл рот.

То, что «Битлз» популярнее Христа?

Когда я об этом говорил, это было в очень интимной обстановке с человеком, который является репортёром.

И я использовал выражения, которые только что прочитал и которые я почерпнул из христианства.

И я говорил это в самой простой форме, какую знаю, то есть так, как я обычно говорю.

«Популярнее Иисуса» и так далее, и так далее.

Но она восприняла это так, да и люди, которые меня знают, восприняли это именно так, как было, потому что знают, что я так говорю.

Неделю назад они играли на гитарах.

Все сходили с ума. Потом они исчезли.

Никто больше о них не слышал.

И что я должна был делать, если бы ко мне вернулся двадцатиоднолетний парень, не имеющий никаких навыков?

У меня была моя гитара, у Мика Джаггера — его в Лондоне, а Эрик Бердон был в Ньюкасле.

Мы переживали одни и те же перемены.

И мы все обнаружили, что эти ценности ничего не значат,

и что можно добиться успеха без колледжа, образования и всего такого.

Конечно, хорошо уметь читать и писать.

Но кроме этого я никогда не учил ничего, что стоило бы хоть чего-то.

Ну, я не знаю своего отца.

Я никогда… Я видел его два раза в жизни, пока мне

не исполнилось двадцать два, когда он появился после того, как у меня вышло несколько хитов.

И я увидел его, поговорил с ним и решил, что по-прежнему не хочу с ним знакомиться.

Вот и всё.

Огромное количество молодых людей было глубоко тронуто его музыкой и тем, как он умер.

Поставили его на пьедестал.

Конечно, Джон не был святым.

И он бы рассмеялся, хохотал бы до слез при мысли, что его называют Святым Джоном или считают святым.

Если кто-то вроде нас так говорит, люди как-то обращают на это внимание.

Даже церковные люди, пытаясь идти в ногу со временем, с поп-группами и всем таким, всё равно поступают неправильно.

Я констатировал факт, как я его видел.

И я вовсе не пытался сравнивать себя или группу

с Иисусом или религией, а только в том смысле, в котором я пытаюсь вам это объяснить.

Мы знаем, что официально они встретились в галерее«Индика» в ноябре тысяча девятьсот шестьдесят шестого года.

Но мы также знаем, что она искала мецената, верно?

Она художница.

Она художница, которая не обязательно работает в той области искусства — если такая вообще существует — которая приносит деньги.

Мы развешивали экспонаты.

Это был день перед открытием, когда мы всё подготавливали.

Джон Леннон просто подъехал на своём «Мини», и Йоко тут же как бы схватила Джона за руку и стала его водить по выставке.

Там стояла стремянка, а на потолке что-то висело.

Нужно было взобраться на эту стремянку.

С потолка свисала лупа, и приходилось как-то покачиваться, держа равновесие, пытаясь прочитать, что там написано.

Он думал, что там будет что-то грубое, но нет.

А что там было написано?

Сейчас уже не помню.

Там было написано «да».

«Да, да».

Она искала покровительства, и в какой-то момент она даже обращалась к Полу Маккартни

с просьбой каким-то образом принять участие в её творчестве.

У неё действительно была связь с Джоном, и она старалась её поддерживать.

Более того, однажды она даже вскочила в лимузин во время встречи, на которой Джон и Синтия обсуждали планы.

Так что она очень старалась влиться в эту историю.

Так ведь и поступают, верно?

Нужно иметь смелость, а у Йоко её было предостаточно.

Как она позже рассказала мне, они как бы кружили друг вокруг друга довольно долго,

потому что оба понимали, какую огромную бурю критики, особенно в прессе, это вызовет.

Не в последнюю очередь из-за того, что Йоко была японкой.

А это было всего через несколько лет после войны.

Британские военнопленные перенесли ужасающие зверства со стороны японской армии.

Я познакомился Йоко довольно рано.

И у меня были все эти истории и мифы о ней —

странная однолицая женщина, возможно в инвалидном кресле,

угрюмая, односложная, которая появляется вверх ногами,

японка.

А встретил я абсолютно очаровательную, весёлую, хихикающую,

отнюдь не односложную женщину — стоило дать ей пару монет, как она болтала целый час.

Я не думаю, что мы могли смириться с тем,

что у кого-то из этой четверки была жизнь за пределами

их маленькой, так сказать, «смирительной рубашки».

Не думаете, что то, чем вы занимаетесь, уже вышло из моды?

Думаете, модно сидеть в мешке?

Что это такое?

Это полная коммуникация.

Он был к этому готов.

Я знаю, что, некоторым из остальных она не нравилась,

и они считали её слишком назойливой.

О Йоко говорили довольно недобрые вещи, например, что она уродливая.

Но это не так. Она была довольно привлекательной.

Некоторые люди говорили о тебе не очень хорошо, в последнее время особенно.

Тебя это задевает?

Ну, этого так много, что это уже перешло за грань огорчения.

Это превратилось в шутку.

Было немного удручающе, как они постоянно придирались к Йоко, и говорили, что она уродлива.

Но я знаю, что это не так…

Нет чувства преследования?

Нет, учитывая то количество преследований, с которым мы сталкиваемся,

мы собираемся превратить это в то, что будет полезным.

Если нас и так будут преследовать, то мы можем с таким же успехом высказаться о мире и прочем.

Когда умер Брайан Эпстайн, всё изменилось.

Они лишились отцовской фигуры.

Они лишились надежного менеджера, который держал их всех вместе.

Но они также лишились человека, чья деловая хватка напоминала хватку ливерпульского лавочника.

Идея того, что сегодня называют маркетингом «триста шестьдесят градусов»,

когда ты владеешь всеми составляющими своей истории: пиаром, кино, бизнесом.

Они практиковали маркетинг «триста шестьдесят градусов» ещё до того, как появилось само это понятие.

Как ни странно, прецедент уже был.

Их великий кумир Бадди Холли имел такое видение незадолго до своей смерти в пятьдесят девятом году.

Он собирался создать всеобъемлющую компанию, которая включала бы в себя менеджмент, лейбл, даже мерчандайзинг.

На самом деле это не была совершенно новая идея.

То, что они называли «капитализмом для хиппи», корпорация «Эпл», «ядро яблока» — поняли?

И охватывающей все возможные сферы:

бутик, линию одежды, электронику под руководством сомнительного «волшебника» Алекса Мараса.

И, конечно же, собственный лейбл, который оказался успешным.

На нём была одна по-настоящему хорошая группа.

Ходит много слухов о том, что они всё равно собирались расстаться с Брайаном,

потому что считали, что сами смогут договориться о лучших условиях.

Сейчас у нас есть выражение «отдавать».

У них это выражение было уже тогда.

Они хотели отдавать людям, на самом деле фанатам, которые превратили их в нечто феноменальное — не просто музыкальное, а настоящее зрелище.

И это казалось вполне логичным,

за исключением того, что, конечно, это не было логично, потому что они как раз размышляли о необходимости отречься от всех мирских благ и имущества.

Им было трудно найти кого-либо.

Кого-нибудь достойного уровня.

Они знают, как бить людей. Они знают, как их травить газом.

И у них есть оружие и оборудование.

И была допущена ошибка, в результате которой ребята оказались вовлечены в их игру насилия, а они знают, как быть жестокими.

Они живут в этой системе насилия уже две тысячи лет — или миллион лет, неважно.

И никто не может убедить меня, что насилие — это путь, после всего этого времени.

Нам нужно признать с нашей позиции двадцать первого века, насколько это было рискованно,

и отдать ему должное за то, что он вышел на край обрыва и был готов рисковать своей славой,

как он сам сказал, чтобы стать клоуном ради мира, верно?

Это великолепно.

Это вполне в духе «Белого альбома», верно?

Кто бы записал такую пластинку?

Это не та пластинка, которой следует за «Сержантом Пеппером».

Это та пластинка, которую записал бы по-настоящему уверенный в себе артист, и под «артистом» я имею в виду «Битлз».

А Джон был очень уверенным в себе артистом.

К концу шестидесятых годов контркультура развивалась таким образом, что была тесно связана с войной во Вьетнаме, особенно в Америке.

Великобритания, к счастью, не посылала туда войска, но в Штатах молодежное движение было огромным.

И Джон с Йоко были частью этого движения.

Хотя «Битлз» были самой коммерческой группой, они также были, во многих отношениях, и самой экспериментальной.

К тому же Джон компенсировал то, что не участвовал в демонстрациях,

тем, что старался присутствовать на всех возможных радикальных маршах —

будь то в поддержку ИРА в Ирландии,

в защиту прав женщин или по многим-многим другим вопросам,

за которые он выступал.

И я думаю, что в этом плане Йоко сыграла очень важную роль.

Она вырвала его из-под влияния некой слегка провинциальной английской культуры

и сделала его международной фигурой.

Фоном для всего этого служила война во Вьетнаме,

которая вызывала огромное беспокойство

как в Соединённых Штатах, так и в других странах.

И Джон пошёл прямо в гущу событий.

Если ты поёшь «Дайте миру шанс»

и устраиваешь знаменитые «постельные акции», то фактически сам напрашиваешься на неприятности.

И всё будет замечательно, нас будет становиться всё больше и больше.

И что бы вы там ни думали, миссис Гранди из Южного Бирмингема,

у вас всё равно нет никаких шансов.

Во-первых, вас там не будет, когда это произойдёт.

А во-вторых, когда вы перестанете этого бояться, вам это даже понравится.

Они не присоединялись ни к какому движению.

Они не участвовали ни в кампании за ядерное разоружение, ни в других мирных движениях.

Возможно, они тайно жертвовали им деньги — более того, это вполне вероятно, —

но для них всё всегда оставалось очень личным делом.

Так что это было отчасти для пиара, а отчасти — искреннее желание положить конец войне, в частности войне во Вьетнаме,

но я думаю, что общее стремление к миру было там в любом случае.

Ткань американского общества буквально

дрожала от этого восстания на университетских кампусах.

Но рок-звезды были эгоистичными, корыстными,

гедонистическими ублюдками, честно говоря, потому что они были мужчинами — в подавляющем большинстве.

Мысль о том, что кто-то из них задумывается о том, что происходило в мире, была поразительной.

Движение против войны во Вьетнаме в Соединенных Штатах, как ни странно, не имело четкой направленности.

Были такие люди, как Рубин, Эбби Хоффман и другие,

которые открыто выражали протест, особенно во время знаменитого судебного процесса.

Но были и крупные демонстрации у Белого дома,

которые, как мы теперь понимаем — если верить каждому третьему слову, сказанному Генри Киссинджером, — очень расстраивали Никсона.

Именно тогда Никсон впервые осознал: здесь происходит нечто, требующее его внимания.

Послание Леннона, вопреки насмешкам,

стало одним из самых мощных высказываний

не только в рок-музыке, но и во всей массовой культуре.

Оно было преобразующим.

Оно действительно задевало людей за живое,

заставляло их думать по-другому и, в конечном итоге, имело политические последствия.

Он с головой погружался в что-то, занимался этим неделю, месяц, год, а потом бросал это и переходил к чему-то другому.

Таков был Джон.

Мы должны перестать думать, что существует возможность диалога с простым человеком с улицы.

Нам нужно вернуться. Нам нужно вернуть себе улицы.

Чего ты не ожидаешь, так это того, что какие-то довольно травмированные люди будут пробиваться к твоей двери и искать у тебя ответы.

А ты — гуру на вершине горы.

Джон всегда что-то искал, не так ли?

Не забывайте, что ранее в том же году он вместе с другими участниками группы ездил в Ришикеш и встретился с Махариши.

Насколько я знаю, однажды он поднялся с ним в вертолёте и, оставшись наедине, спросил:

«Хорошо, а в чём ответ? В чём вообще смысл всего этого?»

Думаю, когда ты настолько знаменит, богат и, так сказать, открыт для новых идей, то неизбежно, что к тебе будут приходить всевозможные чудаки.

Опять же, это связано с его отношениями с Брайаном Эпстайном.

Однажды его попросили выписать чек от имени некой кампании,

и позже, как мне кажется, ему указали, что эти деньги — кажется, это было две тысячи долларов —

на самом деле должны были пойти в Северную Ирландию,

которая тогда находилась в состоянии ужасных беспорядков, и, возможно, эти деньги пошли не столько на дело мира, сколько на дело войны.

Несмотря на ту образцовую мудрость, которую он излучал,

он был невероятно наивен.

Часть проблемы, конечно, в том, что, будучи рок-звездой, все хотят от тебя чего-то, все проецируют на тебя свои представления,

но на самом деле ты вовсе не живешь настоящей жизнью, так что в этом есть доля наивности.

Думаю, они все были очень наивны,

потому что у них не было опыта в подобных вещах.

Они были парнями из рабочего класса.

Даже Джон, который был самым «среднеклассовым» из них, не имел представления

ни о бизнесе, ни о финансах, ни о чем-либо подобном,

так что они были легкой добычей для огромного количества аферистов, которые крутились в той среде.

Но с другой стороны, Джон поддерживал — не обязательно финансово, но эмоционально —

все возможные, как оказалось, довольно важные политические,

квазиполитические и социальные движения.

Он, будь ему позволено, наверняка участвовал бы во всех протестах против войны во Вьетнаме, которые когда-либо были.

Он не видел плохого в Майкле Икс.

Он не хотел об этом знать.

Всё, что он видел, — это парня, который, по его мнению, делал что-то хорошее для чернокожей общины в Северном Лондоне.

А этот парень оказался убийцей.

Это важный момент в отношении Джона.

В нём было что-то по-настоящему благородное.

Если он давал тебе… Если он давал тебе слово, то держал его.

Что насчёт тех выходок, которые он вытворял? Что насчёт знаменитого романа с Йоко Оно?

Вы разговаривали об этом?

Конечно, разговаривала.

Я разыскала его, позвонила ему и сказала: «Хватит. Спасибо, с нас хватит.

Оставь эти номера для мюзик-холла».

И на этом всё.

История с альбомом «Двое Девственников» была необыкновенной.

Даже сейчас было бы необычно, если бы артист такого масштаба

выпустил пластинку с обложкой, на которой он сам и его новая возлюбленная изображены обнажёнными.

Это было просто шокирующе.

И содержание пластинки тоже было шокирующим.

Никому не хочется видеть обнажённого битла. Просто не хочется.

Мне кажется, я понимаю, чего Джон пытался добиться.

Он хотел разрушить созданный вокруг себя миф.

Этот альбом не попадал ко мне на стол. Никто не присылал его мне.

И я уверен, что Дерек Тейлор тоже был уверен: эта вещь не должна была выйти в свет.

Думаю, Джон, вероятно, об этом пожалел.

Это была одна из тех глупостей, которые он вытворял.

То есть, он говорил: «Знаете, я не думал, что когда-нибудь увижу свой пенис на обложке альбома», — что-то в этом роде.

Но он это сделал, и всё. И это была ужасная запись.

Её никто не слушал.

Я уверен, что люди покупали альбом только из-за обложки.

Ради музыки его не купишь. Это были просто смешные звуки, а не музыка.

Я не чувствую удовлетворения как артист только потому, что людям нравятся «Битлз».

Я, как личность, не чувствую удовлетворения как артист, иначе я бы остановился.

Я должен идти вперёд.

Единственное ощущение, которое у меня от этого осталось, — это странное чувство, когда все так относились к «Битлз».

Кто-то говорил, что, например, Жан-Люк Годар — его фильмы, всё, что он снимает, — это великолепно.

Ну, с «Битлз» было то же самое.

«Битлз» — это великолепно, замечательно.

Вам не нравится такая позиция?

Нет. Поэтому сейчас я меняю свою позицию.

Теперь я выступаю в одиночку и говорю: «Это моя музыка».

«Что вы об этом думаете?»

Какую музыку вы собираетесь создавать в будущем?

Ну, я никогда не задумываюсь о том, чем буду заниматься в будущем,

но я всегда пишу музыку, исходя из своих чувств,

и не для того, чтобы описать ту изгородь или ту ситуацию там, внизу, а чтобы рассказать о себе.

Вы записываете новые альбомы?

Да, да.

Мой альбом, кажется, хорошо продается в Норвегии.

В смысле, виниловая пластинка, среди людей.

Она произвела шокирующее впечатление.

Ему это понравилось.

Когда они впервые показали обложку своему американскому руководителю, Кену Мэнсфилду,

Мэл Эванс и Нил Аспиналл уже успели как следует его «накурить» на встрече ранее в том же году в «Эпл».

А потом они привели его обратно на встречу и сразу же показали ему новые фотографии для обложки альбома Джона —

или, вернее сказать, фотографии с обнажёнными Джона и Йоко для их будущего альбома.

И я думаю, Кен Мэнсфилд задавался тем же вопросом: «Почему?»

Но с другой стороны, он не любил всякую эту «художественную чепуху».

И он, как известно, говорил, что «авангард» по-французски означает «ерунда».

Я знала, что он затеял.

А вот он не мог понять, откуда я знала, что он что-то замышляет.

В декабре шестьдесят девятого он отправился в Канаду, чтобы выступить по радио в прямом эфире для американцев,

поскольку ему не удалось въехать в Штаты, и он мог сделать это из Канады.

Люди стекались, чтобы увидеть его.

Он предложил мне поехать с ним.

Я ответил: «Хорошо».

И вот мы туда добрались.

Я приехал на день позже, а он был где-то в отъезде и только что вернулся.

Он сказал: «Быстрее поднимайся наверх».

Я спросил: «Зачем?» А он: «Просто поднимайся».

Он спал с Йоко в этой, так сказать, главной спальне дома, расположенного далеко в поле за пределами Торонто.

И он сказал: «Мне нужно тебе кое-что сказать».

«Я ушел из «Битлз».

И я подумал: «Нет, ты сошел с ума».

Я не знал, что сказать.

Он сказал: «Нет, пока не пиши об этом.

Я дам тебе знать, когда можно будет. Но я ушел из «Битлз»,

Я дам тебе эксклюзив».

И я подумал: «Это ужасно».

Потом я то и дело приходил и спрашивал: «Могу я уже об этом рассказать?»

Ведь для журналистов это огромная новость.

Это лучший эксклюзив за всю мою жизнь.

А он отвечал: «Нет, нет, подожди. Когда я буду готов, когда выйдет альбом „Пусть будет так“, ты сможешь об этом написать».

Почему Джон так поступил?

Думаю, Джон отчасти придерживался той же договоренности, которую он заключил с Полом и Алленом Клейном

во время встречи по поводу «расставания», где они договорились держать всё в секрете.

Когда ты держишь подобный секрет и не произносишь его вслух перед всем миром,

всегда остаётся шанс, что всё можно вернуть назад.

Думаю,

Пол и по сей день по-прежнему считает Джона

абсолютным героем.

Я думаю, что в жизни Пола,

очевидно, не было никого, похожего на Джона.

Это, конечно, очевидно, я знаю, но, знаете, в очень, очень, очень большом смысле.

Думаю, он был той фигурой в жизни Пола, которая значила для него всё.

Это было ужасно. Это было как переживать громкий развод.

Представьте семью, где муж и жена разводятся,

а вы дружите и с мужем, и с женой.

С мужем ходите выпивать, жена готовит вам ужин, разговаривает с вами.

И вот всё это начинает разваливаться. И всё было именно так, но в разных направлениях.

Был лагерь Джона и Йоко. Был лагерь Пола и Линды.

Был лагерь Джорджа и Патти, отношения которых уже трещали по швам.

Был лагерь Ринго и Морин, где тоже всё было непросто.

И все они расходились друг с другом одновременно.

Джон говорил, что перерос остальных и хочет заниматься другими вещами.

И

он настолько устал от всей этой ситуации, что написал песню, направленную против Пола — «Как тебе спится?».

Так что он, должно быть, был из-за этого сильно расстроен.

И им не нравилась Йоко. Это не секрет.

Но они считали, что она не подходит ему, что она тянет его в неправильном направлении.

И Джон никого конкретно не называл.

Но он говорил, что отношение к Йоко даже со стороны близких людей, было просто расистским.

Они её не понимали. Она была японкой.

Она была эмансипированной женщиной.

Они просто не понимали этого, как и большинство британских таблоидов.

Думаю, у Джона появилось гораздо больше интересов за пределами «Битлз».

Очевидно, именно они интересовали его всё сильнее.

А в проекты «Битлз» он не вкладывал всех своих сил.

Думаю, если бы не отношение Пола к работе, как у старосты класса, многое бы так и не было сделано.

С этим связана и идея о том, что Джон якобы был лидером «Битлз».

Что на самом деле не так.

Чем больше становилась их слава, тем крепче они держались друг за друга.

Все эти мировые турне: они путешествовали, по сути,

в этом маленьком ливерпульском «пузыре», где все были родом из Ливерпуля.

Они знали друг друга много лет.

Они ездили в Манилу, в Америку, в Японию — по всему миру.

И их отношения были невероятно близкими.

И всё же, знаете, как личности они на самом деле были совсем разными людьми.

Они были как бы вынуждены сблизиться из-за внешних обстоятельств — того, что они были «Битлз».

И поэтому, когда пришёл конец, когда начали появляться трещины, они действительно быстро расширились.

А разногласия, которые накапливались годами, просто вырвались наружу.

В итоге, конечно, Пол не смог больше ждать.

Он записал свой альбом и захотел его выпустить.

И из-за этого они поссорились.

И вот Пол опубликовал это письмо, в котором говорилось:

«У меня больше не было планов записываться с «Битлз»».

И газета «Дейли Миррор» истолковала это как «Я ушел из «Битлз»»,

чего Пол никогда не говорил, потому что Пол гораздо более осторожен.

Он не стал бы этого говорить. Он очень осторожен.

Ну, знаете, в общем, в тот день мне пришлось позвонить Джону около половины второго дня,

когда он проснулся.

Он сказал: «Я знаю, знаю.

Ну вот, Пол успел первым. Почему ты не написал об этом тогда, когда я рассказал тебе?»

А я ответил: «Ты же сам сказал мне не делать этого».

«Ты же журналист, Коннолли, а не я».

Джон, что произошло с Аленом Клейном?

Почему ты и двое других в конце концов решили избавиться от него?

Ну, причин, по которым его в конце концов выгнали, было много.

Хотя я не хочу вдаваться в подробности.

Скажем так: возможно, подозрения Пола оказались верными, и время подошло.

Повлиял ли судебный процесс на каждого из вас четырёх в отдельности?

Думаю, нет.

Судебный процесс был проявлением влияния, скажем так, Кляйна и Истмана.

Люди всегда пытаются точно определить, что произошло, почему «Битлз» распались, верно?

Ну, «Битлз» распадались сами по себе, знаете, «распад» — это точное слово.

И я думаю, что ситуация с Клейном и Истманом действительно стала последней каплей.

Все проблемы Джона в Америке впоследствии, все эти деньги, все усилия и весь стресс,

через которые ему пришлось пройти, чтобы остаться в Америке, были следствием одного-единственного незначительного правонарушения, связанного с наркотиками.

Детектив-сержант Пилчер был известен в музыкальных кругах как «полицейский-фанат».

Он арестовал Донована, Джона, Джорджа, Брайана Джонса и нескольких других звезд.

«Семолиновый Пилчер», как позже язвительно называл его Джон Леннон, был человеком, который строил себе репутацию на задержаниях рок-звёзд.

И, знаете, чем уязвимее ты был, тем жестче он на тебя набрасывался.

Пару лет назад «Битлз» были удостоены звания кавалеров Британской империи за вклад, который они внесли в экономику Британской империи.

В тот день этот «битл», Джон Леннон, нарушил порядок Британской империи.

И в этих арестах всегда было что-то сомнительное.

Кажется, это было в восьмидесятые, когда самого Пилчера уличили в коррупции

и выяснилось, что он подставлял людей и подбрасывал им марихуану.

И это, безусловно, то, что, как всегда утверждал Джон, произошло с ним у Ринго, да и с Джорджем тоже, кстати.

Но, знаете, его адвокат решил посоветовать ему, по сути, полностью признать свою вину.

К тому же он не хотел, чтобы Йоко выдворили из страны.

Поэтому он сказал, что признает обвинение.

Но это имело очень серьезные последствия для его жизни, очень дорого обошлось ему — всего лишь этот небольшой арест.

Но ведь это эпоха рабочего класса… извини, Джон, не совсем.

Джон переживал очень тяжелый период в психологическом плане.

Он сходил с ума. В этом нет никаких сомнений.

Он переживал тяжелые времена с тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, по сути.

У него было такое неблагополучное детство, и в его душе таились демоны, с которыми он так и не смог справиться.

И я думаю, что контркультура, его друзья и общее движение в том обществе, в котором он жил,

всё больше и больше подталкивали к тому, чтобы исследовать собственную психику и свои проблемы, давать волю эмоциям,

принимать эл-эс-дэ, чтобы понять, кто ты на самом деле, и всё в этом роде.

И, будучи Джоном, он отлично с этим справился.

Если Тимоти Лири говорил: «Избавьтесь от своего эго», то Джон был готов принимать эл-эс-дэ каждый день, пока полностью не уничтожит своё эго.

И он так и делал. И на самом деле, я думаю, он был на грани полного срыва в стиле Сида Барретта.

И именно в этот момент Йоко познакомила его с героином, что, как ни странно, оказалось для него очень кстати,

ведь от героина можно избавиться, тогда как полностью оправиться после нервного срыва, вызванного эл-эс-дэ, невозможно.

Героин, вероятно, был скорее симптомом, чем причиной того состояния, в котором он находился.

По сути, он хотел проанализировать всю свою жизнь и понять: почему я, по сути, постоянно испытываю боль?

Джон, похоже, так и не смог в этом разобраться.

Семья Пола и его отношения с отцом на самом деле сыграли в этом очень важную роль.

А у Джона не было ничего.

В три года его заставили выбирать между отцом и матерью. «С кем из нас ты хочешь пойти?»

Можно только представить,

какую боль испытывал трёхлетний ребёнок, уходя после такого выбора,

и когда его мать умерла прямо возле дома Мими, не так ли?

Ну, я не знаю своего отца. Я видел его два раза в жизни, пока мне не исполнилось двадцать два,

когда он появился после того, как у меня вышло несколько хитов.

И я увидел его, поговорил с ним и решил, что по-прежнему не хочу с ним знакомиться.

Вот и всё.

Я никогда не знал, где находился мой отец.

И это было просто адом.

Просто знать было лучше, чем не знать.

В те периоды моей жизни, когда я просто знал, где он находится — где-то за границей или на каком-то корабле — мне становилось легче.

Но впоследствии это всё же ударило по нему.

Потому что подобное обвинение позволило другим государствам, например Соединённым Штатам Америки,

использовать его как повод для начала процедуры депортации.

И затем, конечно, как мы знаем, из-за мирной деятельности Джона появилась единственная в истории

Белого дома администрация, у которой были списки врагов, верно?

Летом тысяча девятьсот шестьдесят девятого года Джон и Йоко отправились в Грецию вместе с Мэджиком Алексом.

Поездка была задумана с целью найти остров для покупки, но это была не первая их попытка.

И эта поездка оказалась не более успешной, чем предыдущие.

Пока они были там, Мэджик Алекс предложил Джону погадать на картах Таро.

Но женщина, гадавшая Джону, сильно побледнела, когда сообщила ему, что однажды его застрелят на острове.

Вы не собираете постоянную группу?

Нет, я не хочу снова оказаться в ловушке с одними и теми же музыкантами, создающими одно и то же звучание.

Буду работать с теми, кто мне нравится в данный момент или кто окажется рядом.

Вы до сих пор дружите с остальными?

Скажу так: сейчас я ближе к Джорджу и Ринго, чем к Полу, из-за судебного разбирательства, но после этого это не будет иметь никакого значения.

Что вы почувствовали? Вы ведь проиграли?

Мы не проиграли.

Что бы ни случилось с Полом, то же самое происходит и со мной.

Я нахожусь в точно таком же положении, что и он, с финансовой точки зрения и с точки зрения контрактов.

Так что что бы ни случилось, всё равно.

Пол не делает что-то только со мной — он делает что-то, и это касается нас обоих, так что разницы нет.

Думаю, это причиняло боль людям только тогда, когда Джон был…

Он действительно имел склонность высказываться довольно язвительно и публично,

вместо того, чтобы, знаете, не выносить сор из избы.

Я даже спросил его:

«Ты сожалеешь, что написал «Как тебе спится?»?»

А он ответил: «Ага, сожалею».

Сначала он уклонялся, но потом всё-таки признался: «Да, сожалею.».

И добавил: «Я сожалею, потому что это была хорошая песня, и она как-то затерялась».

Но ведь «Как тебе спится?» была по-настоящему жестокой песней.

Для Пола, наверное, было невероятно больно, что Джон написал её именно о нём.

Там были строки вроде того, что единственное хорошее, что он написал, — это «Вчера».

А ведь вместе они представляли собой одну из величайших авторских команд в истории музыки.

Я сожалею о двух вещах. Во-первых, все говорили только о Поле и не заметили саму песню, а это хорошая композиция.

Мне стоило держать язык за зубами. Не в самой песне, а вообще.

Она могла быть посвящена кому угодно.

Знаете, Дилан говорил об этом в отношении своих песен, что обнаружил, что большинство из них — о нём самом.

Позже я написал песню, которая была чем-то вроде продолжения «Как тебе спится?».

Она называлась «Сталь и стекло».

Тогда мне казалось, что она посвящена нескольким людям, но потом я понял: нет, опять всё обо мне.

Так что это не о Поле, это обо мне. Я нападаю на самого себя.

Между Нью-Йорком и Ливерпулем существовали довольно тесные связи.

Оба города были крупными портами, между ними постоянно курсировали суда, происходил обмен людьми и культурой.

Поэтому, когда ты рос в Ливерпуле, Нью-Йорк всё равно присутствовал в твоём сознании.

Люди возвращались оттуда с пластинками и привозили с собой кусочек этого мира.

Сегодня мы постоянно употребляем выражение «культурные войны»,

и это то, что все принимают как должное.

Но у этого было начало, и его истоки уходят в шестидесятые годы.

И то, что символизировали шестидесятые и что символизировал Джон Леннон, -

определенно действовало Ричарду Никсону и его различным приспешникам на нервы.

И поэтому, когда они почувствовали, что у них появился повод воспользоваться его, знаете,

относительно незначительным осуждением за наркотики в Лондоне,

что у них появился повод избавиться от него, они решили, что смогут этим воспользоваться.

Они и понятия не имели, какую шумиху это вызовет.

Джон Леннон прибыл в Нью-Йорк как раз в нужное время.

Страна находилась в состоянии огромных политических потрясений.

Её удерживало в узде угнетающее правительство Никсона.

Когда Джон и Йоко оказались в Нью-Йорке, особенно учитывая, что Йоко уже жила там раньше,

радикальные активисты быстро нашли к ним дорогу и начали вовлекать их в различные кампании.

Но они были в этом добровольными участниками.

Думаю, стоит отметить, что Фэ-Бэ-Эр действительно завело на них дело,

и велась прослушка, но это произошло чуть позже —

в тысяча девятьсот семьдесят втором году, и причина была простой: это был год президентских выборов.

Никсона тревожило одно обстоятельство.

Именно тогда возраст избирателей в Америке снизили с двадцати одного года до восемнадцати лет.

Его беспокоили восемнадцати-, девятнадцати-, двадцатиоднолетние избиратели.

И дело в том, что такие люди, как Джон Леннон, могли сбить их с пути.

Заставить голосовать за демократов, понимаете, а не за него.

И только очень поздно, когда он понял, что за ним следят,

Джон начал сбавлять обороты.

О, да, они прицепились ко мне. Говорю вам, когда это только началось, за мной следили, мой телефон прослушивали.

Мы проиграли дело о прослушивании телефона, потому что как доказать, что твой телефон прослушивали?

Это было ещё до Уотергейтского скандала. Представьте: Джон Леннон говорит, что его телефон прослушивают и за ним следят.

Но я выступил в вечернем телевизионном ток-шоу и рассказал об этом.

На следующий день всё прекратилось.

Они хотели, чтобы я об этом знал, чтобы напугать меня, и я впал в паранойю.

Проблема с президентом Никсоном в том, что в Белом доме никогда не было более параноидального президента,

включая, в данном случае, Дональда Трампа.

И у него был личный список тех, кого он считал своими врагами.

Многие из них были связаны с протестами конца шестидесятых годов.

Он пришёл к власти в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, когда Америка буквально задыхалась под давлением студенческих выступлений,

антивоенных демонстраций и общественных волнений.

Так что Никсон с самого начала был абсолютно убежден, что Джон — враг Америки.

А глава Федерального бюро расследований Джон Эдгар Гувер десятилетиями превращал своё ведомство в инструмент крайне правых предубеждений.

Они вкладывали огромные ресурсы в попытки привлечь Джона Леннона —

и это в кавычках — к ответственности, верно?

Джон Леннон не нуждался ни в каком оправдании.

Тем агентам, которые сидели на благотворительных концертах и делали записи в блокнотах, должно быть, приходилось очень скучно.

Это ведь рок-концерт.

Надеюсь, им понравилось услышать «Соберёмся вместе» вживую — ведь это удовольствие, которое большинству из нас никогда не доводилось испытать.

Так что, надеюсь, эти агенты Фэ-Бэ-Эр смогли по-настоящему насладиться магией того момента.

Джон уже перестал быть просто человеком, который выпустил альбом «Представь себе».

Он превратился в гораздо более значимую фигуру.

И, следовательно, представлял угрозу.

Антиамериканский посыл, с точки зрения Никсона.

Он хотел уничтожить Джона Леннона.

Он действительно этого хотел.

И Джон рассказывал мне, каково это — быть Джоном Ленноном,

когда президент Соединённых Штатов хочет тебя уничтожить.

Это очень страшное положение.

Ещё в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году, когда Никсон только был избран,

Джон начал писать песню о нём, которая, потом вышла на альбоме «Представь себе» под названием «Дай мне правды»,

в которой упоминается «Хитрый Дик».

Можно было бы подумать, что Джон, как и во многих других сферах своей жизни, был немного наивен.

Понимаете, когда ты приезжаешь в страну, где хочешь получить грин-карту, иммиграционный статус,

наверное, не лучшая идея начинать громко высказываться обо всех

тех несправедливостях, которые ты там замечаешь, понимаете?

Затем произошла трагедия в тюрьме Аттика, которую многие называли массовым убийством,

где застрелили много заключённых, — и он написал песню об этом.

Потом появилась песня «Женщина — ниггер мира».

Всё это складывалось в одну картину.

Может, это была не самая лучшая идея, Джон.

Ты пытаешься получить статус постоянного резидента.

У него постоянно стояли дыбом волосы.

И если раньше за справедливость боролся только Боб Дилан, то теперь этим занимался и Джон Леннон —

по-своему, гораздо

более открыто и заметно.

Он наверняка знал, что если будет продолжать так поступать, ему откажут в грин-карте.

Проходить через это в одиночку.

Эти иммиграционные суды — дело долгое.

Да. Говорят, три года.

Да, уже три года.

Еще не всё закончилось,

но это как будто середина игры.

У вас есть надежда.

Да. Я никогда не терял надежду, я просто…

Я не терял надежду.

Он никогда не был человеком, готовым идти на компромисс.

Если честно, ни в чём и никогда.

Поэтому он уж точно не собирался уступать Никсону.

Наоборот.

Его позиция была примерно такой:

«Давайте ещё сильнее его раздражать. Он же не может просто выйти на Пятую авеню и застрелить меня.

Так что будем всё глубже и глубже тыкать палкой в это осиное гнездо,

чтобы показать людям, что там происходит на самом деле».

Как и у многих пар, которые расстаются и снова сходятся, я думаю, происходит некоторое переосмысление истории

того, чем был так называемый «потерянный уик-энд»

и когда он стал «потерянным уик-эндом».

Это само по себе было своего рода пересмотром.

Думаю, Джон воспринимал это как некую свободу.

То, как Джон вел себя в Нью-Йорке, это,

ну, как я уже сказал, в некотором смысле

можно простить, потому что он вел очень строго регламентированную жизнь на протяжении всего существования «Битлз».

Это было похоже на жизнь в интернате или закрытой школе:

форма, расписание, каждая минута заранее распределена.

И вдруг он оказался свободен.

Почти как ребёнок, который переходит из школы

в университет, а потом как бы сходит с ума, понимаете,

а потом бросает учёбу и пускается во все тяжкие.

Казалось, он просто не знал, как теперь себя вести.

Но это показывает, что он был обычным человеком.Даже при всей его любви к Йоко

всё было не так идеально, как иногда пытаются представить.

Он мог оказаться на вечеринке, увидеть другую женщину и уйти с ней.

Это заставляет задуматься, насколько реальность соответствовала той красивой истории, которую рассказывали окружающим.

Помню, как однажды я позвонил Джону, а трубку взяла Йоко, и она сказала:

«Джона здесь нет».

Я ответил: «Ладно».

Она спросила: «Хочешь узнать, где он?»

Я сказал: «Конечно, скажи мне, где он».

«Он в Лос-Анджелесе».

Я спросил: «О, почему? Без тебя?»

Она ответила: «Он там не один».

«С кем?»

«С Мэй».

«Правда?»

Я знал Мэй ещё раньше и потому удивился.

И я сказал: «О, ладно».

Там была вечеринка, кажется, у Джерри Рубина,

и Джон напился, и к нему приставала какая-то девушка,

и они ушли в другую комнату, и там занимались сексом,

и их было слышно, и это было очень неловко,

потому что люди не могли забрать свои вещи, ведь они занимались сексом в той самой комнате, где были оставлены все куртки,

и поэтому люди прислушивались,

а они включили музыку на полную громкость, чтобы заглушить звуки из комнаты, и это было очень неловко.

Я понимаю, да.

И поэтому мы не очень хорошо ладили.

Она сказала: «С таким довольно трудно жить».

Я ответил: «Могу себе представить», а потом, в общем,

я ничего из этого не опубликовал.

Сейчас это уже неважно, потому что об этом знает весь мир.

Но я сказал: «Ну, извини за это»,

а она ответила: «Ну, это из-за Мэй».

Дело было так: Йоко уехала в Чикаго или куда-то ещё, чтобы заняться какой-то

феминистской акцией,

а Джон и Мэй воспользовались случаем, чтобы сбежать и уехать в Лос-Анджелес, пока Йоко не было.

Так что Йоко представила дело так, будто это она их отправила.

На самом деле они сбежали, ускользнули.

Вечер в «Трубадуре» начался с коктейля «Брэнди Александер».

Там были я, Джон и Гарри Нильссон,

и почему мы решили пойти в «Трубадур», для меня до сих пор остается загадкой,

но в итоге я оказалась в «Трубадуре» с Джоном и Гарри,

там выступали братья Смазерс,

и Джон вел себя как настоящий хулиган,

а братья Смазерс, скажем так, не очень благосклонно отнеслись к его предложениям,

и обстановка стала немного шумной,

и Даг Уэстон, владелец «Трубадура», подошел и сказал: «Вам придется уйти».

Я говорю Дагу: «Ты не можешь выгнать Джона Леннона из клуба.

Он же из «Битлз». Ты не можешь его выгнать».

И вот я кричу на владельца «Трубадура», говорю ему, что он не может так поступать,

и вдруг чувствую, как кто-то похлопывает меня по плечу, оборачиваюсь — а это Джон.

И Джон говорит: «Джерри, мы уже на тротуаре. Нас уже выгнали.

Можешь перестать спорить».

Я напился и кричал.

Это была первая ночь, когда я пил «Брэнди Александер» — это бренди с молоком.

И я был с Гарри Нильссоном, о котором писали не так много, как обо мне.

И он меня очень подначивал. Обычно рядом с мной есть кто-то, кто говорит: «Ладно, Леннон, заткнись», и я прислушиваюсь,

но в тот раз рядом не было никого, кто бы сказал: «Заткнись».

Во времена «потерянного уикенда» многие считали,

что всё происходящее не наносит серьёзного вреда здоровью.

Я помню, как ходил на уроки по здоровью, и там были почти уверены, что кокаин не вызывает зависимости.

С тех пор мнения ученых изменились, и всё это чрезмерное употребление алкоголя и просто горы кокаина,

которые вдыхали, оказывали пагубное воздействие.

На разных людей это действовало по-разному.

Кит Мун не мог с этим справиться, и это его уничтожило.

Это ужасная потеря, и это могло бы уничтожить и Джона тоже.

Джон был самым экономичным пьяницей на свете.

Половина кружки пива — и он уже был пьян.

Я расскажу вам одну замечательную историю, которая, возможно, даже не попадёт в ваш фильм, но посмотрим.

После того как на радиостанции

у меня побывали многие рок-звёзды в качестве приглашённых ведущих, остался только один человек, который ещё не участвовал в программе, —

Элтон Джон. Поэтому позже мы сделали специальный выпуск с ним. Он назывался «Элтон Джон — диск-жокей».

Здание радиостанции было настоящим лабиринтом, потому что там одновременно располагалась и телевизионная студия.

И во время перерыва Элтон сказал: «Мне нужно в туалет. Не покажешь, где он?»

И я ответил: «Да, давай… Мне сложно это объяснить. Лучше я просто провожу тебя туда».

И я проводил его в туалет, а потом сказал: «Ну, мне тоже нужно в туалет».

Так что мы оказались рядом у писсуаров. Само по себе это уже казалось довольно сюрреалистичным.

Но я вижу, как он поворачивает голову в сторону, смотрит на меня и говорит: «Классный член».

Я не знал, как ответить, поэтому просто промолчал.

Через две или три недели Джон был в городе, мы ужинали, и я рассказал ему эту историю.

Ему это показалось уморительным, и он говорит: «Ну, мне надо в туалет.

Так почему бы тебе не пойти со мной? Сможешь сказать, что писал в компании самых крутых».

«Потерянный уикенд» вполне можно назвать тринадцатимесячным холостяцким загулом.

Если задуматься, Стюарт Сатклифф умер всего за несколько недель до прослушивания «Битлз» в компании звукозаписи,

после чего они стали профессиональной группой «Битлз», и количество концертов, которые они дали в шестьдесят третьем году, просто поразительно.

У них практически не было выходных. Затем Джон становится одним из самых известных людей в мире,

и в середине шестидесятых он уже подавал сигналы бедствия, потому что оказался в ловушке. Он оказался пленником мира «Битлз».

Когда он встретил Йоко, у него появился новый импульс жизни, но он всё ещё был с женщиной.

Он всё ещё находился в отношениях. Именно в этот период всё это закончилось, и он снова стал холостяком впервые

с тех пор, как ему было, ну, лет двадцать или около того.

Завтрак обычно начинался в полдень, в час дня, и у них были домработницы, слуги, если хотите.

Помню, как мы сидели с Джоном за столом — таким красивым длинным столом, —

и Джон с ливерпульским акцентом сказал: «Мне приснился странный сон».

Он рассказал: «В моей спальне везде зеркала: зеркальный потолок, зеркальные шкафы, зеркальные комоды».

«Всё зеркальное».

И он добавил: «Мне приснилось, что я женился на Мэрлин Монро».

И мы все такие: «Да-да».

А одна из девушек, которая нас обслуживала — она, по-моему, раньше работала у Кеннеди, — повернулась и сказала:

«Да, именно здесь с ней развлекались».

Он воскликнул: «О боже!» После чего добавил: «Значит, сон оказался правдой?»

Те сессии, или, точнее, та сессия, прошла безобразно.

Пол играл неплохо.

Стиви Уандер играл красивые аккорды, но он и так всегда так играет.

Конечно, среди фанатов «Битлз» эта запись считается чем-то вроде «святого Грааля».

Это то, что могло бы быть, если бы они, наверное, были трезвыми и готовились к тому вечеру.

Но история с записью «Пыхтение и храп» хорошо показывает то,

о чём Джон снова и снова говорил на протяжении семидесятых годов и вплоть до восьмидесятого года.

Люди постоянно требовали воссоединения.

Они считали, что стоит бывшим участникам войти в комнату — и тут же произойдёт волшебство.

Думаю, само название «Пыхтение и храп» прекрасно всё объясняет.

Мне кажется, что такие сессии, где собираются знаменитости и просто отлично проводят время,

относятся к разряду событий, про которые обычно говорят: «Надо было там присутствовать».

Потому что просто слушать это — довольно интригующе с исторической точки зрения.

Мы начали сессии, и они шли хорошо, а потом постепенно скатились в безумие.

Там точно творилось что-то сумасшедшее. За одну ночь играли двадцать восемь музыкантов.

Пятнадцать из них были не в себе, включая меня.

И, конечно, это был последний раз, когда Джон и Пол играли вместе.

Но это не тот случай, когда Джон и Пол сидят и вместе сочиняют песню, действительно над ней работая.

Если бы вам просто включили эту запись и спросили, что вы о ней думаете,

не сообщая, кто играет,

она вряд ли обладала бы тем легендарным статусом, который имеет сегодня.

Йоко, казалось, постоянно препятствовала попыткам…

Джона воссоединиться со своими старыми товарищами.

Заходил Мик Джекс — его не пускали.

Пола в других случаях тоже не пускали.

Джону не передавали сообщений о том, что с ним связывались.

Пол — гораздо более открытый человек.

У него есть свои сложности,

но они не такие…

Он не так травмирован, как Джон.

По правде говоря, Джулиан, к сожалению, был обделен вниманием в детстве, и ему пришлось жить с этим всю жизнь.

Его игнорировал не какой-то случайный человек.

Его игнорировал самый знаменитый человек в мире. которого убили.

Когда Джулиану было одиннадцать или двенадцать лет,

он начал взрослеть, задавать вопросы, становиться более осознанным.

Пол всегда очень легко ладил с маленькими детьми,

а вот Джон — не очень, пока не появился Шон.

Но по мере взросления Джулиана между ними всё-таки начала складываться запоздалая связь.

Однажды Джон позвонил,

и лицо Джулиана засияло, понимаете, так что у него состоялся чудесный разговор с отцом.

А потом Джулиан сказал…

Я подслушивала.

Я, конечно, прислушивалась к разговору.

Ну, мы были в одной комнате, а Синтия как бы…

не хотела с ним разговаривать.

И тогда Джулиан сказал:

«Папа, здесь Хелен.

Хелен Андерсон, хочешь с ней поговорить?»

И я услышала, как он ответил: «О, да, давай, давай, дай мне её».

В общем, у нас получился действительно прекрасный, ностальгический разговор.

И я сказала… То есть я вела себя как фанатка.

Я сказала: «Джон, когда ты вернёшься в Ливерпуль?

Все так по тебе скучают, ты же знаешь».

А он ответил: «Ну, я тоже скучаю по всем там».

«Я вернусь, как только получу эту грин-карту — а это может случиться в любой момент.

И я вернусь в Англию, но первым делом поеду в Ливерпуль.

Я собираюсь увидеться со всеми своими старыми друзьями, и с тобой, и с Джулианом, конечно, и с Синтией».

Он был довольно дружелюбен по отношению к Синтии после всего этого, хотя ей было трудно до него достучаться.

Я был в офисе в Телевизионном центре, сидел рядом с Майком Аффертоном, продюсером шоу.

И у него зазвонил телефон.

Он снял трубку, и я услышал голос на другом конце провода: «Боб Харрис на месте?»

Майк спросил: «Кто звонит?»

А тот ответил: «Это Джон Леннон».

Майк передал мне трубку, и я сказал: «Привет, Джон, как дела?»

На тот момент я с ним ещё не был знаком.

Он сказал: «Я разговаривал с Аффертоном. У меня скоро выходит рок-н-ролльный альбом.

Почему бы нам не сделать что-нибудь вместе?»

Он сказал мне: «Почему бы тебе не зайти ко мне?»

Тогда я вернул трубку Майку.

Потом они как бы начали разговаривать, и Майк говорит:

«Ну, ты знаешь, гонорар за выступление», а Джон отвечает: «Я не хочу гонорара».

А Майк говорит: «Это Би-би-си, Джон.

У нас есть определённые правила. Мы обязаны выплатить тебе гонорар».

Джон говорит: «Хорошо, так сколько же?»

А Майк отвечает: «Пятнадцать фунтов».

Тогда Джон говорит: «Не беспокойтесь насчёт денег.

Лучше сделайте вот что.

Дайте мне на эти пятнадцать фунтов шоколадного печенья «Оливерс».

В Нью-Йорке его не достать».

Так что контракт существует, он где-то должен быть, хотя, должен признать, я его никогда не видел.

Но, вероятно, там написано что-то вроде: «Гонорар выплачивается в размере семи коробок шоколадного печенья „Оливерс“».

Ты очень скучаешь по Англии?

Да, стараюсь об этом не думать.

Вот ваш друг привёз мне шоколадное печенье «Оливерс».

Это мелочи, но по ним скучаешь — например, по колбасе

и по шоколадному печенью.

Я видел Джона на церемонии вручения премии «Грэмми»,

и именно тогда я довольно нагло попросил у него номер телефона.

А он ответил: «Я не знаю, какой у меня номер».

Он сказал: «Йоко постоянно его меняет.

Но если ты пошлёшь мне телеграмму на этот адрес — я сейчас в Нью-Йорке — обещаю, что перезвоню тебе».

«Укажи свой номер телефона в телеграмме, ладно?»

И я так и сделал.

И, как и следовало ожидать, он сдержал слово.

С тех пор, когда я хотел связаться с Джоном, я посылал ему телеграмму, и он перезванивал мне.

И он всегда говорил: «Привет, Крис, это Джонни Битл.

Что тебе нужно? За что теперь меня преследует «Мелоди Мейкер»?

Что-то в этом роде.

Очень быстро забывалось, что я Боб Харрис — телеведущий, приехавший брать интервью у Джона Леннона.

И забывалось, что он — Джон Леннон.

Это были просто два человека, которые встретились и сразу нашли общий язык.

Мне было невероятно легко рядом с ним.

Но, что особенно важно, он хотел дать это интервью, чтобы отправить открытку Джулиану,

потому что он был как бы заперт…

Он не мог уехать из Америки. Никсон за ним следил.

У него ещё не было грин-карты.

И он знал, что если приедет в Великобританию, то не сможет вернуться обратно,

потому что Никсон считал его настоящей угрозой.

Мы точно знаем, что Джон Леннон обожал классический рок-н-ролл.

Возможно, он не смог бы вспомнить, сколько дублей пришлось сделать для «Земляничные поляны навсегда»,

или когда ему пришла в голову идея «Человека из ниоткуда».

Но он безошибочно мог рассказать,

кто играл на любой стороне какой-нибудь пластинки пятьдесят шестого года.

Он прекрасно знал ту эпоху и хотел отдать ей дань уважения.

Разумеется, делать это он решил вместе с Филом Спектором,

который к семьдесят четвертому году, а возможно, и раньше, уже был в плачевном состоянии.

В какой-то момент он сбежал с пленками.

В другой раз он выстрелил из пистолета,

когда Джон, Мэй Панг и Мэл Эванс находились с ним в студии, и пуля улетела в потолок.

И я думаю, что позже они захотели сохранить эту пулю, поэтому попросили Мэла достать её оттуда.

Джон в тот момент оказался в руках своего рода сумасшедшего.

И история показала нам, что это было правдой, к сожалению.

Но Джон любил эти стандарты.

И довольно интересно, что последний альбом, который он, возможно, записал,

состоял бы из старых рок-мелодий.

Если прислушаться внимательно — и Джон указывал на это в последующие годы, —

если прислушаться внимательно, то в конце этого альбома он прощается.

Возможно, в тот момент в его жизни не было особой уверенности,

но он махал нам рукой из дверного проёма.

Он начал чувствовать, что находится на закате своей творческой жизни.

К тому времени закончился и «потерянный уикенд».

Фил окончательно потерял контроль над собой.

Джон, Фил и я пошли вместе в туалет.

Кажется, я рассказываю много историй о том, как ходил в туалет с Джоном,

но наши отношения состояли не только из этого.

Фил никогда не ходил в туалет один,

потому что в начале своей карьеры его избили в туалете.

Поэтому с ним всегда были Дебора, его телохранитель, или Джордж.

Оба они носили оружие.

Мы обычно ждали снаружи, пока он ходил в туалет, но в этот раз мы вошли втроем.

По-моему, мы с Джоном были там, а Фил вошел, вытащил пистолет и начал стрелять по туалету.

И я…

Джон… Я никогда не забуду его слов:

«Фил, мои уши, мои уши, ты не можешь так поступать с моими ушами».

И он выбежал из студии, прижав руки к ушам.

И я отвез его в аэропорт.

Я отобрал лучшее из материала — то, что считал лучшим, —

и решил, что лучший способ закончить — просто взяться за дело.

Так что остальную часть я сделал сам, используя основной состав, с которым обычно работаю — около восьми человек.

После концерта в «Мэдисон-сквер-гарден»

Джон и Мэй по-прежнему были очень крепкой парой.

И ходили разговоры о том, что они собираются купить какую-то недвижимость.

И всё шло как-то гладко, пока Йоко не сказала, что нашла кого-то, кто поможет ему

избавиться от привычки курить.

И Джона заманили обратно в Дакоту.

И на этом всё закончилось для него и Мэй, потому что Йоко вернула его к себе.

Вот что я имею в виду.

То, как Йоко рассказывала историю о том, как она оказалась на концерте Элтона, —

билеты достала ей Мэй.

Мэй достала билет для Йоко, чтобы та смогла туда попасть.

Она позвонила ей и спросила: «Могу я получить билет?».

А потом они встретились, но на концерте почти не разговаривали.

Джон и Йоко.

Позже Йоко сказала: «Потом он вернулся ко мне».

Он вернулся к ней спустя три месяца.

И это важный момент.

Вот что ужасно — то, что Джон согласился с этой версией истории, которая не соответствовала действительности.

И я считаю это непростительным, но он так поступал постоянно.

Он выбирал какую-то версию истории и придерживался её.

Они вели довольно здоровый образ жизни.

Хорошо питались, ели немного рыбы.

В целом были здоровы, если не считать его огромной зависимости от сигарет.

Но потом начались срывы.

Джон снова вернулся к героину.

А спустя некоторое время к героину вернулась и она.

Так что, знаете,

старая боль никуда не исчезла.

Можно сказать, что терапия «первобытным криком» продлилась недолго.

Думаю, это часть цикла творчества —

тот факт, что он не стал вдруг сочинять

двадцать восемь версий «Клубничных полей навсегда», — ничего не значит.

Он уже записал «Клубничные поля навсегда», прошел через это, сделал это.

Однажды вечером мы репетировали.И иногда я думаю: а что было бы, если бы в тот вечер репетиции не было?

Что бы тогда произошло?

И вот Джимми позвонил нам.

Он сказал: «Ребята, а вы не могли бы заскочить? Нам нужны хлопки в ладоши для этой записи».

Мы ответили: «Конечно, да, мы сейчас же приедем».

В составе группы было девять человек.

У нас было четверо духовиков, клавишник, басист, барабанщик и вокалист.

Итого девять человек.

Мы спустились вниз, вошли и увидели Джона Леннона.

Мы такие: «О боже мой!

«Джон, это Джон…» — пытались вести себя непринуждённо.

Это же Джон Леннон!

И мы вошли в…

Не в аппаратную, а прямо в студию, надели наушники.

И вот он уже разговаривает с тобой.

Знаете, как будто его голос прямо у вас в ушах,

и он действительно с вами разговаривает.

После того как мы слышали его голос и столько всего, включая записи и интервью,

это было просто потрясающе.

И мы все просто сходили с ума.

И вот, он объяснял, чего он хочет от этой песни.

Всё было довольно просто.

Нужны были ровные хлопки в ладоши. А потом в соло мы просто…

Удвоили темп.

Понимаете?

А потом мы вышли, встретились с ним.

Он был очень милым, очень дружелюбным.

И мы не вели себя как фанаты.

Мы не просили автографов, не просили сфотографироваться.

Главное, что меня волновало: пойду ли я на следующий день в школу?

После всего этого?

Когда я вернулся в школу, это было как переход из цветного мира в черно-белый.

Когда я пришел на уроки на следующий день,

учитель пытался вести занятие, а я такой...

По парте, думая о том, что произошло прошлой ночью.

Учитель говорит: «Простите, кто там барабанит?

Винсент, перестань барабанить.

Я пытаюсь вести урок».

И я встал перед классом и сказал: «Простите, а кто-нибудь ещё в этом классе играл вчера вечером с одним из «Битлз»?

И я ушёл.

Потом нас пригласили на телевизионное шоу.

Оно было посвящено сэру Лу Грейду.

А Джон считал, что сэр Лу был…

Я называю его сэром Лу, как будто он мой друг.

Он считал, что тот двуличный.

Поэтому он попросил нас выступить в шоу.

Его собирались снимать в «Хилтоне».

Был официальный дресс-код.

Ладно. Круто.

Мы закажем маски с вашим лицом,

прикрепим их сзади на голову, где нет волос.

И вот настало время шоу.

Как я сказал, это было мероприятие с дресс-кодом.

Я заглянул в зал, а там сидели мэр Нью-Йорка, Ширли Маклейн, Том Джонс —

все эти люди в смокингах и прочем.

И нас представили как Джона Леннона и остальных.

Но на барабанах было написано Бэ-О-Эм-Эф.

А у нас не было названия.

Мы придумали какое-то безумное название, пронизанное марихуаной, что-то вроде «Группа матерей...» —

последнее слово можете додумать сами.

Некоторые думали, что он коммунист.

Джон рассуждал так: «Надену красное.

Ты думаешь, я коммунист? Ладно, я надену красное».

Вот почему он был одет в красное.

Пол пригласил Джона присоединиться к нему,

Линде и группе «Вингс» в студии в Новом Орлеане в начале семьдесят пятого,

чтобы записать альбом «Венера и Марс».

И на решение Джона серьёзно повлияла Мэй.

Она считала, что это может быть хорошей идеей.

Джон начал задумываться, не пора ли снова поработать вместе с Полом.

К тому же Джон никогда не бывал в Новом Орлеане вне гастролей.

Поэтому ему очень понравилась идея съездить туда.

И он считал это отличной возможностью совместить два удовольствия.

Конечно, этого так и не случилось, потому что он вернулся к Йоко.

И вот в чём дело.

Наконец, после четырех с половиной долгих лет борьбы Джон Леннон получил свою грин-карту,

подтверждающую, что теперь он постоянный житель Соединенных Штатов.

Молодец, брат.

В следующий раз я увидел Джона, когда ему официально вручили грин-карту

на слушании в зале суда в центре Манхэттена.

Кто-то из офиса Леона Уайлда позвонил мне, чтобы сообщить, когда это состоится.

Зал суда был, по сути, забит до отказа.

Там было полно журналистов, и, по-моему, там было еще несколько фанатов, которые пронюхали об этом.

И это было официальное слушание.

Было очевидно, что они уже решили, что он выиграет

и получит карту, а ты, Ричард Никсон, можешь пойти к черту.

Но ему пришлось ответить на несколько формальных вопросов, что было довольно забавно.

Ему пришлось подтвердить своё имя, адрес и всё в этом роде.

И было приглашено немало людей, чтобы дать показания в его пользу и сказать,

что Джон — человек с огромными художественными способностями и талантами,

и Америка должна гордиться тем, что он хочет приехать и жить здесь, а не пытаться его выдворить.

По-моему, там были писатель Норман Мейлер и телеведущий Херальдо Ривера.

Была формальность, которую судья должен был соблюсти, он спросил:

«Существует ли вероятность того, что мистер Леннон станет иждивенцем государства?»

Это равносильно вопросу: «Есть ли вероятность, что он будет получать пособие по безработице?»

И Леон Уайлд встал и сказал:

«Весьма маловероятно, что мистер Леннон будет обращаться за государственной поддержкой к американской системе социального обеспечения.

Мистер Леннон является владельцем нескольких очень ценных авторских прав.

У него есть недвижимость.

И стадо коров или что-то в этом роде».

Он сказал: «Маловероятно, что мистеру Леннону понадобится государственное пособие».

«О, очень хорошо, очень хорошо».

Я хочу поблагодарить всех ребят и фанатов,

которые писали своим сенаторам, подавали петиции и делали всё остальное, работая за кулисами в течение пяти лет без оплаты и, по сути, без чего-либо.

Просто ради улыбки.

Я говорил это много-много раз: я люблю эту страну.

Но если бы мы жили две тысячи лет назад,

все мечтали бы жить в Риме.

Это и есть Рим, и я не хочу жить где-то на холмах.

Здесь, как говорят во Франции, «всё происходит».

Вы обижаетесь на Строма Термонда и Джона Митчелла за то, через что вам пришлось пройти?

Нет, я верю, что время лечит все раны.

Есть один известный нью-йоркский фотограф, который рассказал мне, как…

Ему около семидесяти шести лет.

Он был на каком-то светском мероприятии в Нью-Йорке.

Там были Кит Ричардс и Джон Леннон.

И они оба сказали: «Пойдем с нами в туалет».

Они пошли в туалет, и он подумал, что они собираются нюхать кокаин.

Но нет. Это был героин.

В общем, как он мне сказал:

«Ну, они же мои кумиры, я почувствовал, что должен это сделать».

А потом, после Джон Леннон сказал:

«В любом случае, я завтра с этим завязываю».

А фотограф ответил: «А я, похоже, влип на ближайшие пять лет».

Я никогда не верил во все эти истории о том, как он пек хлеб.

Во всё это. Он пек хлеб, наверное, раз или два.

Или присматривал за Шоном.

Да, он этим занимался.

Только вот о чём никогда не упоминают — у них был персонал.

У Йоко была целая армия людей, помогавших им.

Там всегда была няня.

Это не было так, что Джон оставался один с ребенком посреди ночи, а тот кричал, как мы все это переживали.

Тишина была поразительной.

Тишина была оглушительной, если хотите.

И я так понял из того, что прочитал в «Роллинг Стоун», что он просто хотел

отступить.

И почему бы ему этого не сделать?

За последние пятнадцать лет он отдал так много себя, что ему полагался отдых.

Но опять же, согласно мифу, он якобы полностью ушёл из музыки, а на самом деле это не так.

Он всегда что-то вытворял со своей гитарой.

И он по-прежнему испытывал неуверенность из-за конкуренции с Полом Маккартни,

у которого к этому моменту, конечно, уже была группа «Вингс»,

альбомы которой продавались лучше, чем альбомы «Битлз», хотя, разумеется, они никогда не смогли бы стать новыми «Битлз».

Но он по-прежнему говорил Йоко посреди ночи, сидя с ржаным хлебом, сигаретой и кошкой на коленях:

«Почему у Пола больше кавер-версий, чем у меня?»

В те времена люди не ожидали, что рок-исполнители будут выходить на сцену в семьдесят лет.

Брюс Спрингстин однажды сказал мне: «Знаешь, я был новым Диланом».

Знаете, сколько лет было «старому» Дилану на тот момент?

Тридцать два.

Сама идея того, что тебе за тридцать, а ты всё ещё играешь рок-н-ролл, в то время вызывала сомнения.

Раньше я думал, что сочинять песни — это, ну, знаете, «я люблю тебя, а ты любишь меня»,

а мои песни были чем-то другим, даже если я и не думал об этом именно так.

Но потом я просто понял благодаря Дилану и другим людям — Бобу Дилану, а не Томасу, —

что это одно и то же, и именно поэтому, будучи таким наивным,

я не осознавал, что нельзя сначала писать поп, потом что-то другое, а потом ещё что-то.

Всё, что ты делаешь, — это одно и то же, так что делай это одинаково.

Он много смотрел телевизор, много читал, много впитывал,

но вопрос был в том, что он собирался создать из всего того, что впитывал?

Какие хорошие песни он мог бы написать, будучи в целом счастливым семейным человеком, живущим в огромном богатстве и роскоши?

Рад вас здесь видеть.

Это так здорово, идите сюда.

Джулиан принёс ему записи «Клэш» — первые два альбома «Клэш».

Он послушал регги-мотивы в новой песне Пола,

и Джон захотел, чтобы…

Он захотел, чтобы Йоко приехала, ну, она и приехала,

но потом он захотел поехать с ней на Ямайку.

«Пойдем со мной, мы посмотрим студии».

Возможно, его ждал сюрприз, но в любом случае…

Йоко не хотела этого,

ей нужно было вернуться в Нью-Йорк по какому-то делу.

Наверняка существовало какое-нибудь сложное философское объяснение, могу вам гарантировать.

Она сказала, что не может поехать на Ямайку, а для него это было бы фантастикой, я не думаю, что он там когда-либо бывал.

Я думаю об этом постоянно, просто теперь реже записываю это на бумаге.

Но вся эта энергия по-прежнему уходит в песни.Точно так же, как раньше уходила в стихи.

Я не знаю, что я на самом деле делаю с этими мыслями, но они выходят либо на пленку, либо на бумагу, либо на кассету.

У меня просто куча кассет,

если бы я перенес их на бумагу, получилась бы книга.

Дело просто в том, хочу ли я превратить эти кассеты в бумагу или в пластинки?

Между тем, когда он был на Бермудах,

он оказался в ночном клубе и услышал группу «Би-Фифти-Ту-з»,

и ему просто не терпелось позвонить Йоко и сказать:

«Эй, мамочка, они играют песни о тебе».

И поэтому я думаю, что всё это вместе взятое

просто дало ему новый поток направления, новый поток бытия,

и тот музыкант, что был в Джоне Ленноне, просто должен был выйти наружу.

После этого было неизбежно, что он начнёт записываться как следует.

Леннон вновь стал автором песен…

Ходят слухи, что он вдохновился на это на Бермудах,

потому что услышал по радио новую песню Пола,

и ему было трудно поверить, что его старый товарищ по группе сделал что-то такое необычное.

Для Маккартни это было довольно радикально.

Отличный поп-сингл.

И он подумал: «Ладно, понятно.

Я должен сделать что-то получше».

И ещё один момент, который, меня довольно забавляет:

Джулиан, его сын, принес ему альбомы группы «Клэш»,

и ему они действительно понравились.

Возможно, он подумал, что услышал там всё то, что всегда ценил сам:

политическую остроту и настоящий сырой рок-н-ролл.

В интервью для «Плэйбой» по поводу последнего альбома

его спросили: «Чем ты занимался?» Он ответил: «Пек хлеб и ухаживал за Шоном».

И Йоко, конечно, участвовала в интервью, выдувала из этого сенсацию.

Мне это, честно говоря, кажется полной чушью.

Похоже, он употреблял много наркотиков.

Курил гашиш.

Употреблял марихуану.

Употреблял героин.

А ещё находился в состоянии хронической депрессии.

Понимаете, я один, по мне легче попасть.

Я долго находился на дне. Но теперь выбираюсь оттуда.

Я собираюсь оставаться в этом бизнесе до конца своей жизни.

Я стараюсь не относиться ко всему слишком серьёзно.

Меня волнует только то, что происходит со мной.

Моему менеджеру позвонил Джек

и предложил мне принять участие в записи альбома, который он продюсировал.

Что было довольно странно, ведь я только что подписал контракт на запись и хотел, чтобы именно Джек продюсировал этот альбом.

Но «Кэпитал Рекордс» в то время по каким-то причинам не хотели работать с Джеком.

А я хотел.

Я проиграл эту битву, потому что у «Кэпитал» были деньги.

А у меня — нет.

И поэтому я был удивлён, когда мне позвонил Джек.

Я думал, что, может быть, он немного разозлился из-за этого, понимаете, но это было политическое решение.

И далеко не самое удачное для «Кэпитал Рекордс».

Так что в итоге он позвонил моему менеджеру по поводу этого проекта.

И именно так его и называли — «этот проект».

И он не хотел нам говорить, кто это.

Я начал перебирать варианты.

Может быть, группа «Аэросмит»? Или кто-то ещё?

Кто это мог быть?

Если бы «Аэросмит» искали гитариста, об этом знали бы все.

Такие вещи невозможно скрыть.

Я перебрал все возможные варианты.

И наконец сказал:«Это должен быть он. Это Леннон.

Это единственное объяснение, потому что он уже какое-то время полностью исчез из поля зрения».

Джек раньше с ним работал.

Это было моим лучшим предположением.

И мы угадали. Я угадал.

В журнале студии была запись.

Имя артиста было Рич ДеПальма.

И мы все спрашивали: «Кто такой Рич ДеПальма? Мы никогда раньше не слышали этого имени».

А между тем студию забронировали на недели, недели и недели.

И это была большая загадка.

Там всё было строго засекречено. Нельзя было об этом говорить.

Нельзя было никому рассказывать.

В той студии не было никого, кто не участвовал бы в проекте.

Однажды меня вызвали в офис Эдди,

сказали: «Закрой дверь и садись.

Тебе лучше сесть, чтобы это выслушать».

Я ответил: «Хорошо». И сел.

А он сказал: «Прежде всего, я хочу, чтобы ты знал: это грандиозная запись.

Ты никому не можешь об этом рассказывать.

Если расскажешь — тебя немедленно уволят.

Никто не должен знать». Я ответил: «Хорошо». Я дал ему слово.

Он сказал: «Ты будешь работать с Джоном Ленноном и Йоко Оно».

И я был просто ошеломлен.

Это была мечта всей моей жизни.

Джон Леннон, который не записывал альбомов уже пять лет, и меня выбрали для работы с ним.

Просто ошеломляюще.

Здесь был весь музыкальный бизнес. Хотя часть уже была на западном побережье.

Многие любят туда ездить отдыхать.

Так что большая часть индустрии ушла туда.

Но здесь всё ещё оставалось множество студий.

Были и тесные круги, что мне не очень по душе.

Вот почему я предпочитаю работать с разными людьми из разных уголков.

Но здесь много всего происходит, много хороших музыкантов.

Конечно, все английские музыканты заезжают сюда, записывают треки или просто развлекаются.

Так что новые идеи поступают постоянно.

Я обычно остаюсь верным одной студии, так же поступаю и с врачами:

нахожу одного — и остаюсь с ним.

История, которую я всегда слышал — и, думаю, во многом именно от Джона, —

заключалась в том, что он отправился в путешествие на Бермуды на парусной яхте.

Это была очень маленькая яхта, на которой было всего несколько человек.

И в середине плавания они попали в шторм.

Это было очень страшно.

И он написал кучу песен во время этого, возможно, или, скорее всего, после этого.

И они просто начали литься из него.

Некоторые из остальных ребят слышали демо-записи.

Я же ничего не получил.

Я понятия не имел, чем мы будем заниматься и какую именно пластинку собираемся записать.

Думаю, это было еще и потому, что все остальные участники были сессионными музыкантами — настоящей элитой.

Все думают, что все музыканты знакомы друг с другом…

Все гитаристы мира как будто постоянно тусуются вместе.

А иногда ты этих ребят вообще не встречаешь.

Так что я не входил в этот круг.

Причина заключалась в том, что Джон хотел кого-то, кто не умеет читать ноты

и был скорее просто уважаемым уличным музыкантом, и вот тут-то я и появился.

Джек Дуглас называл меня «джокером» в той ситуации.

И это было очень забавно, потому что каждый раз, когда наступало затишье,

кто-то из музыкантов играл небольшой фрагмент из песни «Битлз»,

и вдруг Джон начинал подхватывать его, а вся группа вступала в унисон.

Есть целый отрывок записи, где они все какое-то время импровизируют на песни «Битлз», и слушать это очень весело.

Мне кажется, только через два или три дня мы осознали, что играем песни

как Джона, так и Йоко.

И я это понял так:

сторона А будет у Джона, а сторона Б — у Йоко.

Мы не подозревали, что песни будут чередоваться.

У них не было контракта.

План Джона заключался в том, чтобы они сами финансировали запись, чтобы никто не мог указывать им, что делать.

Он не хотел, чтобы кто-то сидел рядом с ним и говорил: «Ты должен сделать это» или «Это не тот стиль» и так далее,

и чтобы тот, кто подпишет с ними контракт, сделал это, не услышав ни одной ноты.

И большинство людей говорили: «Ни в коем случае, мы должны всё послушать».

И единственным, кто так не считал, был Дэвид Геффен.

В то время ему было сорок лет, и мы все думали: «Ничего себе, Джон Леннон уже старый. Ему сорок».

Сейчас я уже и не помню, что такое сорок лет.

Хотя, пожалуй, всё-таки помню.

Однажды я пришёл в студию «Рекорд Плэнт», и мне довольно резко сказали:

«Иди в аппаратную, Йоко хочет встретиться прямо сейчас».

И я вошел, и, по-моему, там были Джек, Ли, я и Йоко.

Не помню, был ли там Джон. По-моему, его не было.

И, возможно, Фред.

И Йоко, по сути, прочитала нам нотацию.

Она сказала: «Кто-то подсыпал Джону наркотики.

И если это повторится, проекту конец».

Мы были невидимы. Мы были абсолютно невидимы.

Джон и Йоко обычно выходили из машины прямо перед студией и просто заходили внутрь, прежде чем

кто-либо успевал заметить их.

И никто не замечал, как мы входили и выходили оттуда.

Я не мог понять, почему он записал альбом и отдал Йоко половину треков.

Теперь я узнал, что на самом деле из-за этого разгорелся огромный скандал, хотя он бы никогда в этом не признался.

Он согласился с версией событий, которую изложила Йоко, а она не соответствовала действительности.

Был огромный скандал.

Он хотел выпустить сольный альбом, полностью свой, только Джон Леннон.

А Йоко сказала: «Нет, это должны быть мы вдвоём».

И он снова уступил.

Знаете, у неё был очень сильный характер.

И это соответствовало феминистским идеалам — что они должны делить всё поровну.

Джон и Йоко, пятьдесят на пятьдесят, и всё такое.

Я подумал, что это очень слабый результат после пятилетнего перерыва в записи.

В то время это был не слишком впечатляющий альбом.

Если поставить себя на место Дэвида Геффена, получается, что он купил кота в мешке.

Ведь он не попросил послушать запись до подписания контракта.

Именно это и подкупило Джона с Йоко, они сказали: «Вы верите в нас, нам это нравится, мы пойдем с вами».

А потом он послушал альбом и подумал:

«Хм, может, это не совсем то, чего я ожидал, и не совсем то, что нужно рынку».

Я не думаю, что только британская пресса писала негативные отзывы о «Двойной фантазии».

В Америке тоже так было, «ЭлЭй Таймс» разнес альбом в пух и прах.

Я считал, что сингл был потрясающим, «Всё сначала» — потрясающая песня,

но я был немного разочарован тем…

Мне казалось, что весь альбом мог бы состоять из дюжины песен Джона, но это было не так.

Я был разочарован, честно говоря.

Я вовсе не считал альбом ужасным.

Знаю, что рецензия Чарльза Шона Мюррея была именно такой:

мол, Джон полностью потерял актуальность, чем он вообще занимался все эти годы?

Я так не считал.

Но меня всё же расстроило, что пришлось слушать ещё и весь этот материал Йоко.

Я никогда не был из тех, кто часто читает рецензии, а когда читаю, то не воспринимаю их всерьез.

Британская пресса, в частности, печально известна тем, что разносит людей в пух и прах.

И чем ты известнее, тем сильнее тебя разносят.

На нижних уровнях, с британской прессой ты в большей безопасности.

По мере того как ты поднимаешься, становится опаснее.

А тут перед ними битл, который не выпускал пластинок пять лет.

Они ненавидят его жену. Конечно же, они уничтожат этот альбом в рецензиях.

Так это и работает.

Думаю, реакция Джона была: «Пошел он на хрен».

Ему было плевать.

Всё, через что он прошёл за всю свою жизнь,

закалило его против критики.

Ему было всё равно.

Он создавал ту музыку, которую хотел, и тебе это либо нравилось, либо нет.

Он сказал: «Энди, это Билл Фаулер из Ворнер Бразерс».

«Наверное, я не должен тебе этого говорить,

но мне только что позвонил Дэвид Геффен из Америки

и спросил, что мы можем сделать в Великобритании для продвижения нового альбома «Двойная фантазия».

Через пару дней Дориан Дэвис позвонила мне домой в Северный Лондон

и сказала: «Привет, дорогой, не хочешь съездить в Нью-Йорк?»

Сегодня утром у нас с Дереком была встреча, которая длилась всего тридцать секунд:

мы спросили друг друга: «Кого нам послать на интервью с Ленноном?», —

и сразу же всплыло твоё имя.

Вылет в четверг вечером,

прилет в Нью-Йорк — на следующий день, в пятницу, в обед,

мы должны быть у «Дакоты»».

Нас пригласили наверх, в кабинет Йоко.

Здесь я должен сказать, что, как и следовало ожидать,

когда мы прибыли, у входа в «Дакоту» собралась группа людей,

один из них был в темных очках.

По-моему, в левой или правой руке

у него была целая пачка сувениров, а в другой — ручка.

В последующие годы я беседовал об этом с Йоко.

Он был, по-моему, не более чем тем, кого можно назвать «вежливым надоедой».

Для меня здесь не напряжённее, чем было в Ливерпуле или Лондоне.

На улицах Ливерпуля, если только ты не в пригороде,

приходилось идти вплотную к стене, чтобы добраться до дома — те из вас, кто всё это помнит, поймут.

Это было нелегко, иногда даже в обеденное время.

Это напряжённое место.

И в Глазго, и в Ньюкасле, и в Лондоне это было.

Когда я впервые приехал в Лондон, мы прикидывались крутыми — мы были из Ливерпуля и считались жесткими.

Но в Лондоне нас ждали серьезные испытания.

И я думаю, именно это и чувствуешь.

Это почти та же разница, что между Ливерпулем и Лондоном, Лондоном и Нью-Йорком.

И там есть эта напряженность, но при этом…

Просто всё происходит с огромной скоростью.

Не знаю, почему, но так и есть.

Поэтому у людей возникает такая напряжённость.

Должен признаться, у меня прошли мурашки по коже, когда я услышал, что Пол порекомендовал меня на это интервью.

В тот момент, когда мне позвонили,

у меня уже было запланировано целое интервью, и впервые я услышал об этом в офисе Дэвида Геффена.

Позвонил его помощник.

И такой: «Сможешь всё устроить?»

Я сказал: «Буду там».

Он не сказал мне, кто это.

Просто включил эту песню и сразу воскликнул:

«О, вау, это же Элвис!»

А потом мне сообщили, что это Джон Леннон.

«Это его новая песня, у него скоро выходит альбом,

и мы хотели бы, чтобы ты взял у него интервью».

Честно говоря, мне пришлось сделать глубокий вдох.

«Я дойду до Нью-Йорка пешком, если надо».

Там была целая компания внутри компании.

Моя радиокомпания состояла из группы радиостанций и сети —

«Аркео Нэтворк»,

которая брала интервью у разных звёзд на разные темы.

И они отказались от этого интервью.

Сказали, что оно недостаточно интересно и что никого больше не интересует Джон Леннон.

И я ответил: «Хорошо, я сам за это заплачу».

Йоко рассказала мне, что в «Дакоте»

у него постоянно был настроен радиоприёмник на Всемирную службу Би-би-си.

Это была для Джона жизненная сила.

И Йоко сказала, что, если упоминали Ливерпуль,

у него либо затуманивались глаза,

либо он был в слезах.

Итак, мы вошли в звуковую кабину, и вот они.

Он резко обернулся, широко улыбнулся мне,

протянул руку, крепко сжал мою ладонь и положил свою вторую руку поверх моей.

Нет, это не было масонским рукопожатием.

И он сказал: «Большое спасибо, что приехал».

Я такой: «Что?»

«Спасибо, что вы согласились на это».

Летя в Нью-Йорк на это интервью,

я чувствовал беспокойство, но, я бы сказал, волнение преобладало даже над беспокойством.

На самом деле это было предвкушение возможности пообщаться с Джоном и Йоко.

Мы вышли из машины и прошли примерно полквартала,

и я помню, как подумала: «Вау, я буквально парю.

То есть я не иду, я парю».

И мы подошли к «Дакоте» и прошли мимо поста охраны.

И первая мысль, которая у меня возникла:

«Ого! Жилой дом с постом охраны.

Интересно».

И вдруг дверь открылась,

и угадайте, кто стоял в дверном проеме?

Джон, который вскочил, подбежал ко мне и раскинул руки.

Это одно из тех зрелищ, которые я никогда, никогда не забуду.

Он как бы сказал: «Вот я и здесь, ребята», — словно шоу готово начаться.

Надеюсь, я задавал правильные вопросы.

Но он давал совершенно невероятные ответы.

И по записи слышно, с каким воодушевлением он говорил.

И если я сейчас закрою глаза, он снова стоит передо мной.

Ближе к концу интервью

я сказал что-то вроде: «Могу я поговорить с вами о вашей личной безопасности?

Могу я поговорить с вами о том, как вы себя чувствуете, живя, во-первых, в Америке,

но, возможно, более конкретно — в Нью-Йорке?»

Я не буду называть журналистов, которые были так любезны, что высказали мне много лестных слов,

обычно предваряя их вопросом: «О чём ты вообще думал, когда задавал ему такой вопрос?»

Я отвечал, что просто выполнял свою работу радиожурналиста.

Я хотел узнать, что он об этом думает.

И тогда прозвучала эта фраза:

«Знаете, каково это — выйти отсюда

прямо сейчас...

пройтись по улице, а люди будут говорить: «Привет, Джон! Как дела? Как малыш?»»

И я подумал: «Невероятно. Я и мечтать не мог о таком ответе».

Размышления о том, что он собирался делать, собирался ли он в турне —

это вопрос, который я задавал себе на протяжении многих лет.

Думаю, каждый раз у меня получался практически один и тот же ответ.

У меня нет ни малейшего сомнения, что он собирался отправиться в турне.

Был совсем ранний вечер,

я как раз спешила на ужин с кем-то.

Или так бы и было, если бы я не столкнулась с этим злобным убийцей.

Когда ребята все сели в лимузин,

я подошла к окну, помахала им на прощание, послала воздушные поцелуи и…

Как я уже сказала, у меня сердце всё ещё колотилось.

Я отступила назад, под мышкой у меня был

альбом с автографом, а в сумке —все остальные вещи: подписанный экземпляр «Грейпфрута» и всё такое.

И когда я отступила назад, этот раздражающий...

Придурок...

Подошёл ко мне и спросил:

«Ты с ним говорила? Взяла автограф?

Что он сказал? Ты с ним разговаривала? Ты взяла автограф?»

И он повторял одно и то же снова и снова.

И по сей день я испытываю чувство вины

за то, что не поняла: у него была серьезная проблема,

с этим парнем было что-то не так,

и я всё время думаю — уже более сорока лет —

почему я не подошла к охраннику и не сказала:

«Уберите этого парня, вызовите полицию, с ним что-то не так».

Почему я не поняла...

Простите, я не хотела так расчувствоваться. Но меня это до сих пор задевает.

Почему я не поняла, что под той курткой

у него был пистолет, из которого он собирался застрелить Джона?

Разумом я понимаю, что…

я не должна чувствовать вину, это не моя вина, откуда мне было знать?

Но с другой стороны, я ничего не могу с этим поделать.

Когда я узнал, что Джон вернулся в студию,

Питер Браун был в Англии,

и у него был новый номер для них, новый телефонный номер.

Так что он дал мне номер, и я позвонил Йоко.

А она сказала: «Ясно, хорошо. Сейчас не совсем подходящее время».

Я хотел поговорить с Джоном, но без Йоко пробиться к нему было невозможно.

Мне перекрыли доступ.

Так что она сказала: «Позвони снова через пару недель».

Так это и продолжалось, я, кажется, позвонил ещё раз.

Третий раз я уже не стал бы звонить, потому что, ну, вы понимаете…

И во второй раз она сказала: «Нет, сейчас всё ещё не подходящее время.

Тебе придётся подождать». Я ответил: «Ладно», — и забыл об этом.

Мы приземлились в Хитроу.

Я пошёл в телефонную будку.

Рядом со мной стоял Пол Уильямс, мой продюсер.

Он позвонил своей жене, сыну, а я позвонил своей матери.

Тем временем, когда я положил трубку после разговора с мамой,

Пол Уильямс, стоявший рядом со мной, уронил трубку на одном из тех спиральных кабелей,

она отскочила от пола,

и я спросил: «Пол, что, чёрт возьми, случилось?»

У него на глазах были слёзы.

Он сказал: «Я только что разговаривал с Роз.

Дерек Чиннери позвонил ей сегодня утром около четырёх часов,

чтобы сказать, что Джона застрелили».

И я действительно сказал — я это отчётливо помню:

«Пол, В Джона стреляли?

Насколько он ранен?»

В день смерти Джона она позвонила мне.

Что произошло? Эндрю Пиблз был там.

Думаю, кто-то из Би-би-си это сказал,

и он спросил: «Кто ещё сюда едет?»

А тот ответил: «Рэй Конн едет. Правда, Йоко?»

И она подумала: «О, Боже».

Так что она позвонила мне и спросила:

«Почему тебя здесь нет? Здесь Би-би-си ? Почему ты не приехал?»

Я ответил: «Ну, ты меня отвергла». Она сказала: «Нет, нет, нет, это не так».

Я сказал: «Ладно, тогда я приеду завтра. Я работаю для «Сандэй Таймс»».

На что она ответила: «Хорошо, тогда увидимся завтра».

Я вернулся домой и впервые поставил этот альбом.

До этого я даже не удосужился его послушать, потому что думал: «Да кому интересно моё мнение?».

Я включил его. И дети, мои дети, были в восторге.

Я сказал: «Завтра Джон Леннон будет в Нью-Йорке». «О, Боже!»

В тот вечер, перед сном,

я позвонил в «Дакоту», чтобы поговорить с ним и сказать, что уже еду.

И всё стало ясно.

Мне удалось дозвониться до…

до человека, который там работал, и он сказал, что они уехали в студию, чтобы пересвести один из треков Йоко.

Джон просил передать тебе сообщение:

«Как только приедешь, сразу же приезжай в «Дакоту».

С нетерпением ждем встречи с тобой».

Здорово. И я ответил: «Хорошо, увидимся завтра днём».

А потом я лег спать, а в четыре тридцать утра мне позвонили.

И я подумал, что это такси, которое приехало, чтобы отвезти меня в аэропорт.

Я подумал: «Слишком рано, ещё темно».

Знаете, был декабрь, так что…

Да, и они сказали, что это какой-то парень из «Дейли Мейл»,

которому человек из Нью-Йорка сообщил, что Джона застрелили.

Я сказал: «Нет, нет, я поеду к нему».

«Нет, его застрелили».

Я спросил: «Он сильно ранен, как вы думаете?»

А он ответил: «Не знаю, нам ещё ничего не сообщили».

В тот вечер у меня было свидание,

и я был на мотоцикле.

Девушка ждала меня на другой стороне Центрального парка.

По дороге я понял, что мне нужны наличные.

Я ехал на мотоцткле через Центральный парк.

В одном месте Центрального парка две полосы уходили на выезд из парка,

а одна продолжала идти прямо.

Я ехал по полосе, ведущей к выезду.

Справа от меня было такси, которое тоже должно было съезжать.

Но в последний момент водитель передумал покидать парк.

Он резко нажал на газ

и попытался перестроиться передо мной .Но он неправильно рассчитал манёвр.

И на скорости пятьдесят пять километров в час я врезался в бок такси.

Приехала скорая помощь, и меня отвезли в больницу.

Я лежал в приёмном отделении.

Там было довольно тихо, на самом деле.

Вокруг стояли пустые каталки, и, кроме меня, почти никого не было.

И вдруг дверь за моей головой с грохотом распахнулась.

Я лежал так, что головой был обращён ко входу в приёмное отделение.

Дверь распахнулась, и вбежал мужчина, крича: «Огнестрельное ранение, пуля в грудь!»

Врач поднял глаза, повернулся к нему и спросил: «Когда его привезут?»

Тот ответил: «Уже у дверей!».

И не прошло и трёх секунд, как дверь снова с грохотом распахнулась,

и вбежали люди, неся кого-то на руках —

насколько я помню, это были полицейские.

Конечно, всё происходило за моей спиной.

Мне пришлось вытянуть шею, чтобы что-то разглядеть, так что было довольно сложно составить чёткое представление о происходящем.

В любом случае, врач сказал мне:

«Алан, прости, но я должен этим заняться».

Я ответил: «Конечно, понимаю, док».

И они буквально занесли этого человека в ту самую палату, у входа в которую я лежал.

Так что я лежу на каталке, глаза закрыты,

просто контролирую дыхание и пытаюсь оценить, в каком я состоянии.

И два полицейских, которые принесли этого человека, выходят из палаты и стоят буквально

над моей головой.

И один говорит другому: «Ты можешь в это поверить — Джон Леннон?»

Я открыл глаза, посмотрел вверх и спросил: «Простите, офицер, что вы сказали?»

Он посмотрел на меня сверху вниз, я был в чёрных брюках, чёрных ботинках,

весь в грязи — выглядел так, будто меня кошка притащила.

И он сказал: «Я ничего не говорил». И они ушли.

Я лежал там и видел, как люди бегают,

как несут плазму и ещё какие-то медицинские принадлежности.

Наверное, когда всю жизнь работаешь журналистом,

то остаёшься им двадцать четыре на семь.

Я не мог хотя бы не попытаться спросить.

Поэтому сказал: «Извините, но вы...

Можно задать вам вопрос?»

Но, разумеется, как настоящие профессионалы, они просто проигнорировали меня.

А рядом подметал уборщик. Я подозвал его

и спросил: «Вы смотрите новости Седьмого канала?»

Он ответил: «Да». Я сказал: «Хорошо.

Я там работаю. Я продюсер».

Он сказал: «Я постоянно вас смотрю. И Херальдо Ривера».

Я сказал: «Да, именно,Седьмой канал».

Я спросил: «Не окажете мне услугу? Мне нужно позвонить.»

«Конечно».

Я дал ему визитку и двадцать долларов.

И сказал: «Позвоните по этому номеру.

Кто бы ни ответил, просто скажите:

"Алан находится здесь, в больнице Рузвельта,

и, возможно, слышал, что Джона Леннона застрелили“.

Не могли бы вы сделать это для меня?»

Прошло две-три минуты,

и я услышал голос, такое ворчание: «Мистер Вайс».

Я открыл глаза, а надо мной стоял этот крупный парень,

он вернул мне визику, но не двадцать долларов, и сказал:

«Вы не можете просить персонал делать личные телефонные звонки».

Я ответил: «Ну, технически это не был личный звонок. Это рабочий звонок».

«Мистер Вайс, десь сложная ситуация. Не могли бы вы просто лежать тихо?»

Я спросил: «Кстати, а кто находится в той палате?»

Он снова сказал: «Пожалуйста, помолчите.

Иначе нам придётся вывести вас из больницы».

«Ладно, я буду молчать».

Так что я лег, и они вывезли меня на каталке из отделения неотложки

и поместили в палату в самой больнице.

Я оказался там один,

и что интересно: в отделении неотложной помощи музыки не было,

а в больнице — была.

И...

Примерно через двадцать минут,

по иронии судьбы, зазвучала песня «Всю свою любовь» группы «Битлз».

И тогда я понял, что он умер.

Я сказал: «Доктор, мне нужно позвонить.

Там, прямо в коридоре, есть телефон.

Мне нужно позвонить».

Она ответила: «Алан, я не могу позволить вам встать.

Если вы упадёте и получите травму, это станет поводом для судебного иска.

Мне даны чёткие указания. Кроме того, сейчас действует информационный запрет.

И ещё — чтобы воспользоваться этим телефоном, нужен специальный код.

Его знают только сотрудники и экстренные службы.

Даже если бы я разрешила вам подойти к телефону, вы всё равно не смогли бы позвонить».

Я посмотрел на неё и спросил: «Вы всегда мечтали стать врачом?»

Она ответила: «Да».

«Вы всегда хотели быть хорошим врачом?»

Она ответила: «Да».

Я сказал: «Представьте, что вы учитесь в медицинском университете, у вас плохие оценки,

и вот вы идете по улице,

видите, как пятилетний мальчик

сам перебегает дорогу, а на него мчится грузовик, который вот-вот его собьет,

и вы бежите, хватаете этого мальчика и уносите его в безопасное место».

Она ответила: «Так?».

Тогда я сказал: «Так вот, то, что этот поступок сделал бы для вас на пути к тому врачу, которым вы хотите стать,

то же самое для меня значит этот звонок.

Это поможет мне стать тем журналистом, которым я хочу быть».

И она смотрела на меня целую вечность.

Она сказала: «Алан, я не могу позволить вам встать с этой каталки.

Я пойду проверю, готов ли ваш рентген.

И я знаю, что вы не уйдете, пока меня не будет.

И я также знаю, что вы не знаете, что код к этому телефону — сто тринадцать.

Я вернусь через десять минут».

Она уходит.

Я ковыляю к телефону.

Звоню в редакцию Седьмого канала —

местную нью-йоркскую филиальную станцию сети Эй-би-си, принадлежащую самой сети.

Я связался с редактором новостей и сказал: «Джон Леннон умер.

Врач только что подтвердил мне это».

А он ответил: «Хорошо, они должны были выйти в эфир к этому времени,

но из-за трансляции футбольного матча передача задержалась».

«Я передам информацию продюсеру. Мы сделаем экстренное включение.

С вами хочет поговорить радио Эй-би-си».

Так что я дал интервью радио Эй-би-си прямо из коридора, стоя на одной ноге,

и рассказал им ту же информацию.

Из всех людей в мире, в кого можно было стрелять или кого можно было убить,

почему выбрали именно Джона?

Есть более подходящие кандидаты.

Дома «Маджестик» и «Дакота» расположены на пересечении двух улиц с двусторонним движением —

Централ-Парк-Уэст и Западной Семьдесят второй улицы, которая ведёт в парк.

Поскольку эти две улицы сходятся в этой точке, там всегда интенсивное движение, много шума,

а в Нью-Йорке часто слышны выстрелы или взрывы.

Но характер этих звуков был иным — они были мощными.

Я подумал, что в фургон врезались и он переворачивается.

Было очень сильное эхо.

Звучало как.

Я знаком с оружием.

Раньше я

стрелял из ружей, ходил на охоту и всё такое.

Это не звучало как выстрелы из пистолета, винтовки или дробовика.

Звук был громче и мощнее.

А на самом деле это было эхо выстрелов внутри большого внутреннего двора…

Именно это и создавало...

А не резкие, пронзительные звуки выстрелов, которые, как я говорю, в Нью-Йорке не редкость.

Поэтому я подошёл к окну, откуда было видно и Семьдесят вторую улицу, и Центральный парк-Уэст,

так что если что-то произошло совсем рядом, подумал я, это должно быть видно.

И я понял, что там лежал Джон Леннон.

Понимаете, когда я подошёл к окну, там стоял лимузин,

задняя дверь была открыта,

а Джон лежал на тротуаре.

И я сразу понял, что это Джон,

по очкам, да и я так часто видел его в ковбойских сапогах.

Так что я схватил камеру и навел её на Джона, а он буквально мучился от боли.

Он такой...

И я подумал: «Я не фотожурналист».

У меня никогда не было этой жажды крови.

И я решил, что он заслуживает минуты уединения.

Сразу после этого, то есть через несколько секунд,

дверь машины закрылась, и она отъехала назад,

а Йоко подошла к углу Семьдесят второй улицы и Колумбус-авеню, где всегда дежурила полиция,

чтобы позвать их.

Ей понадобилось около двух минут, а может и больше, чтобы добраться туда.

Но, насколько я помню, прошло более пяти минут, возможно, даже около десяти, прежде чем полиция появилась.

После этого я больше не видел Йоко.

Полицейские приехали примерно через пять-десять минут.

Это точно были не две минуты.

Я не сделал фотографию. Но я художник и умею рисовать.

Но случившееся надо задокументировать.

Я не мог помочь Джону, я был на двенадцатом этаже.

Поэтому я сразу же решил набросать то, что происходило.

К тому времени, как я закончил, полиция уже прибыла, и это было похоже на кино,

потому что полиция не могла помочь Джону, поэтому им пришлось игнорировать лежащего там Джона,

так как стрелок всё ещё был на свободе;

они держали оружие наготове, им пришлось как бы по сантиметру пробираться в здание,

и когда они вошли внутрь,

он сдался, после чего они выбежали на улицу и сразу же подняли Джона.

Как видно на картине, там было пять полицейских,

но на месте происшествия их было больше:

два или три полицейских регулировали движение,

пять полицейских подняли его и осторожно уложили на заднее сиденье полицейской машины,

двери которой были распахнуты.

Когда они прибыли, всё выглядело как в кино: сначала все выскочили из автомобиля,

чтобы задержать преступника, а затем очень бережно подняли Джона и уложили его на заднее сиденье,

закрыли двери и помчались в больницу,

но дверь с противоположной стороны распахнулась, потому что ноги Джона торчали наружу,

и они снова осторожно переложили его, чтобы доехать до больницы.

Я думаю, это была, как я сказал, больница Рузвельта, она находится на Пятьдесят девятой улице, недалеко оттуда.

Перестрелки в Нью-Йорке — не редкость,

люди привыкли видеть несчастные случаи и насилие на улицах,

поэтому некоторые сразу поняли, что это был Джон, потому что все знали,

что он жил там, а в этом районе ходили миллионы поклонников, просто для того, чтобы увидеть Джона,

а он пожимал людям руки, говорил «привет».

Мне позвонил Джордж Мартин и сказал: «Энди».

Я ответил: «Добрый день, сэр».

Он сказал: «Пожалуйста, не называй меня сэром».

Я ответил: «Мистер Мартин, сэр, если я хочу называть вас сэром, я буду это делать.

Вы — один из моих величайших героев,

и для меня огромная радость — наконец поговорить с вами,

пусть и по самой трагической из причин».

Он сказал: «Не окажете мне услугу?

Не могли бы вы приехать к нам в студию к трём часам?

Здесь есть человек, который очень хочет с вами поговорить».

Я ответил: «Да, конечно, хорошо».

Я приехал на студию, и меня сразу же провели внутрь.

Джордж подошёл и пожал мне руку, и я спросил: «Когда я закончу с этим,

у вас найдётся час, чтобы поговорить о ваших записях с Питером Селлерсом?»

Он улыбнулся и спросил: «Вы серьёзно?»

Я ответил: «Да, Например, о «Балхэм, ворота на юг»».

О, вау.

Он ответил: «О, как мило».

Он сказал: «В любом случае, он тебя ждёт».

И он открыл дверь, и на табурете, если я правильно помню, сидел Джеймс Пол Маккартни,

который подошёл и обнял меня, и мы сели.

Он сказал: «Всё очень просто.

Я очень хотел спросить тебя, как ты думаешь, Джон всё ещё любил меня?»

Я ответил: «Да. Без всяких сомнений. Любил».

Какой была ваша реакция на смерть Джона Леннона?

Это был очень тяжёлый удар. Ужасная новость.

Когда вы… Как вы об этом узнали?

Мне позвонили сегодня утром.

Кто позвонил?

Один мой друг.

Собираетесь ли вы на похороны?

Пока не знаю.

Вы обсуждали эту новость с кем-нибудь из других «битлов»?

Нет.

А собираетесь?

Наверное, да.

Что вы сегодня записывали?

Просто слушал кое-что. Не хотел сидеть дома.

Почему?

Ну, не хотелось.

Во сколько вы узнали эту новость?

Где-то сегодня утром.

Очень рано?

Да.

Ну ладно, идем.

Ужасно, не так ли?

Ладно. До свидания.

Пока, ребята.

Спасибо.

Пока-пока.

Ладно. Пока.

Мы никогда не обнародовали имя человека, застрелившего Джона Леннона.

И если бы это стало общим правилом —

так же, как у государств есть свои принципы...

У израильского правительства существует правило не вести переговоров с террористами.

Всё. Мы не ведём переговоров. Не стоит даже просить.

И считается, что именно благодаря этому случаев похищений людей и захвата заложников стало гораздо меньше.

Если бы журналисты

были едины в том, чтобы не позволять людям обретать ту славу,

к которой они стремятся посредством таких отвратительных деяний,

то у человека, убившего Джона Леннона, не было бы мотивации,

потому что он не смог бы получить то, чего искал, а именно славу.

Мы бы не знали, кто он такой. Нам было бы всё равно.

Он бы исчез.

Исчез бы из нашей памяти, провалившись в тёмную бездну забвения.

Именно этого он и заслуживает.

Я думаю, что нашим обществом управляют безумцы, преследующие безумные цели.

Мне кажется, я понял это ещё в двенадцать или шестнадцать лет.

Просто на протяжении жизни я выражал эту мысль по-разному.

На самом деле я всегда говорил об одном и том же.

Сейчас я могу сформулировать это одной фразой: миром управляют безумцы ради безумных целей.

Мир стал мрачнее после.

Эту фразу я постоянно повторял.

Почему он стал мрачнее?

Вместе с Маккартни, и самостоятельно,

он подарил нам некоторые из гимнов нашего времени.

Я размышлял о Мартине Лютере Кинге и Джоне Кеннеди.

Это были люди из совершенно разных сфер — политики и общественной жизни, —

но итог оказался одинаковым.

Понимаете, смерть Кеннеди лишила нас надежды в политическом плане.

Мартин Лютер Кинг лишил нас надежды на примирение между черными и белыми.

А смерть Леннон лишила нас мелодий нашего времени.

Это несправедливо.

Когда он в последний раз звонил вам?

Накануне вечером, перед убийством.

За два часа.

И он говорил:

«Скоро увидимся, Мими, не могу дождаться, когда увижу тебя».

А потом, конечно, в пять часов следующего утра об этом сообщили в международных новостях.

Если бы я думала, что он мёртв, я бы, наверное, не смогла жить дальше.

Я не считаю его мёртвым.

Нам всем, когда мы слушаем записи Леннона, трудно поверить, что его больше нет.

Для вас, наверное, это чувство в миллион раз сильнее?

Что ж, Майкл, вы всем испортили настроение.

Да, знаете... В тот день я был потрясён.

Мы до сих пор потрясены.

Я легко могу расплакаться.

Буквально недавно мы с Джорджем смотрели фильм, который Йоко снимала о Джоне,

и я не смог сдержать эмоций.

Не говорите мне этого!

Правда, я растрогался.

Как и я.

Я скучаю по нему, я люблю его, я был с ним близок.

А он ушел из жизни просто таким глупым образом.

А этот парень теперь знаменит, ради всего святого.

Что вы об этом думаете?

Это жестокая ирония, конечно, вы правы.

А как вы сами узнали эту новость?

Ну, мы тогда были на Багамах.

И мне позвонила моя падчерица, Франческа.

И вот, в пять часов утра я заказал самолёт и полетел в Нью-Йорк просто чтобы посмотреть, можно ли что-нибудь сделать,

но ничего не поделаешь...

Когда попадаешь в такую ситуацию, просто начинаешь что-то делать.

И именно это мы с Барбарой и сделали, потому что после такого уже не до отдыха.

Да.

Джордж, как вы об этом узнали?

Я в тот момент лежал в постели в Англии, и, не знаю, звонок поступил где-то утром, в четыре или пять утра.

Я не взял трубку.

А Оливия ответила и сказала: «В Джона стреляли».

И я подумал: «Насколько всё плохо?»

Я подумал, что, может, это поверхностное ранение или что-то в этом роде.

Но они сказали: «Нет, всё, он мёртв».

И тогда...

честно говоря, я снова лёг спать.

Может, это просто способ отвлечься от всего этого.

Я просто заснул.

Но я не слишком переживаю по этому поводу,

поскольку, когда я был в Ришикеше в Индии,

я занимался медитацией и у меня был хороший духовный опыт.

В священных писаниях, в «Бхагавадгите» сказано:

«Никогда не было времени, когда тебя не существовало, и никогда не будет времени, когда ты перестанешь существовать».

Единственное, что меняется, — это состояние нашего тела.

Душа приходит в тело, и мы проходим путь от рождения до смерти.

И смерть, как я на это смотрю, — это как снять костюм.

Душа находится внутри тела, а затем тело просто отпадает.

И я так это и ощущаю. Я чувствую его здесь, рядом.

Я видел его дважды.

И сейчас видите?

Сейчас нет.

Но вы его видели?

Однажды я очень ясно почувствовал его присутствие в гостиничном номере в Лос-Анджелесе.

Мне было очень тяжело, я был подавлен.

И словно услышал его голос: «Что ты делаешь? Не унывай.

Возьми себя в руки».

Он знал, кто он такой, что он — душа, которая просто оказалась в этом теле на данный период времени.

И, знаете, я не думаю...

Дело просто в том, как ты умираешь.

На мой взгляд, лучше, если при смерти ты можешь сознательно покинуть своё тело,

чем просто погибнуть от рук какого-то сумасшедшего, застрелившего тебя на улице, или в авиакатастрофе.

То, как он ушёл из жизни, — это печально.

Но на самом деле это не имеет значения.

С ним всё в порядке, а жизнь течёт и внутри тебя, и вне тебя.

Как у тебя дела, Джонни?

Я полон оптимизма благодаря знакомствам, которые я лично завязал по всему миру, включая тебя самого —

будь то на телевидение или ещё где-то —

благодаря осознанию, что вокруг есть люди,

с которыми я могу найти общий язык, с которыми я согласен, я не сумасшедший, я не один.

Это только на личном уровне.

И, конечно, Вудсток, остров Уайт, все эти массовые собрания молодежи — для меня это абсолютно позитивно.

И тот факт, что теперь мы все начинаем узнавать друг друга, мы всегда показываем свои флаги.

А когда ты показываешь свой флаг, ты не одинок.

Нам больше не нужно быть горсткой первых христианских мучеников. Нас очень много.

И не бойтесь, потому что они действительно заботятся о вас, кто бы там ни был наверху, понимаете, если вы не сдаётесь.

И я абсолютно настроен позитивно.

А когда я впадаю в уныние, у меня есть Йоко,

которая такая же сильная, как и я, и это помогает.

И это только начало.

Шестидесятые были лишь предвкушением, моментом нашего пробуждения, понимаете.

Мы ещё даже не дошли до обеда.

И знаете, просто не могу дождаться.

Я так рад, что нахожусь здесь.

Чего вы надеетесь достичь?

У меня тоже есть такая.

Думаете, это возможно?

Мы видели, как это происходило на уровне штатов, например, во Флориде и в Нью-Йорке.

Я как и все — не знаю.

Но это то, что мы можем сделать.

И я здесь, чтобы это сделать.

Один из моих лучших друзей погиб от огнестрельного оружия прямо здесь, неподалеку.

Так что для меня это важно.

Одна из вещей, которую я хотел сказать:

в середине интервью

я понял, что можно поговорить с пятью людьми,

которые были с Джоном на том же ужине,

и вы услышите пять разных историй.

И я думаю, что время стёрло воспоминания многих людей.

Многие люди хотят выглядеть лучше, чем они были в то время.

Я вам гарантирую: вы не найдёте ни одного человека

из той радиосети, которая отказалась

брать у него интервью, кто сегодня честно

признался бы в этом.

Время стёрло…

Детали и особенности конкретных вечеров

или дней, проведённых с Джоном.

Но время никогда…

Не стёрёт его самого.

И то, что он значил для людей…

Простите.

И для мира музыки.

Прошу прощения.