Original subtitles

«Все амбициозные люди

становились нацистами».

Так мне сказал старик.

Это его объяснение или оправдание.

Не суть важно,

потому что ежедневно я вижу результаты этой амбициозности.

Поднеси пистолет к шее, пожалуйста.

Держи его подальше.

Тебе должно быть тяжело.

Расправь плечи.

Посмотри в камеру.

Опусти руку.

НАШ НАЦИСТ

Это Фильберт,

его паспортное фото 1937 года.

Альфред Фильберт, доктор права.

Как говорит Томас, он занимался всем:

был заместителем начальника международной разведки Рейха,

возглавлял мобильное уголовное подразделение в России,

был начальником тайной полиции Литвы,

чиновником высокого ранга в криминальной полиции в Германии.

Потом он жил тихой жизнью до 1962 года,

когда немецкий суд приговорил его к пожизненному заключению

за убийство 11 449 евреев.

Через 15 лет, в 1977 году,

его выпустили по состоянию здоровья.

Здесь, на съемочной площадке,

он – актер под руководством Томаса Харлана.

Томас нанял его актером,

потому что Томас слишком хорошо знаком с нацистским прошлым,

чтобы позволить простому актеру играть роль,

которая по силам лишь профессионалу.

Томас Харлан знает свою работу и свой предмет.

Его отец, Файт Харлан, был протеже Геббельса.

Файт Харлан тоже был кинорежиссером.

Он был звездой нацистского кино.

Как говорит Томас, каждый из них, Фильберт и его отец,

прошли через всё это по-своему, даже не понимая, что происходит.

И никто не может этого отрицать!

Старик получил хороший контракт:

150 000 французских франков

за опасную роль самого себя.

«Похитители допрашивают нациста».

Я не отводил глаз от камеры. Так день сменял другой день.

Я пытался увидеть все,

потому что от ушей было мало пользы.

Почти никто из нас не понимал по-немецки.

В начале казалось,

что мы на уроках истории.

Я наблюдал за Томасом и Доктором, захваченными своим прошлым.

Спустя некоторое время

я уже не мог отличить прошлое от настоящего.

Вот этот любознательный господин.

Он может рассказать историю своих шрамов?

Скажите, когда начать.

Можете начинать.

Месье,

в студенческие годы

я вступил

в студенческую организацию.

Чтобы стать ее членом,

нужно было выиграть шесть дуэлей.

Попробуй соединить их.

Когда опускаешь первый софит, поднимай другой.

Так мы увидим изменение освещения.

Приготовься!

– Ты все испортил! – Я попробую опять.

Опусти первый!

Подними второй... теперь лучше.

Внимание! Продолжаем!

Поверни вверх четвертый, опусти второй.

Нужно больше соединить их.

Эта кость раздроблена.

И эта тоже.

Перед следующей дракой ее прикрыли кожей.

Врач сказал, что меня могли убить.

Конечно, дуэли – это глупость!

Но когда ты сам через это проходишь...

Тогда я был чувствительным юношей.

Это пошло мне на пользу, укрепило меня.

Ты учишься не сдаваться,

невзирая на кровь,

до самого конца...

Когда я встретил Фильберта

меньше года назад,

он не был похож на моего отца,

но у них была общая история.

Оба жили с властью,

безграничной властью.

Я встретил его, когда готовился к съемкам фильма.

Он напоминал персонажа,

чью роль я писал.

Во время наших первых встреч

я почувствовал его ностальгию по старым нацистским временам

и его уважение

к моему отцу. Тогда я понял,

насколько казни в Вильнюсе

и разгром Литвы,

спланированные Фильбертом,

были связаны

с немецким кинематографом того периода.

Пуля прошла насквозь.

Попала в зубы сквозь губу.

Это выглядело мерзко.

Нужно было зашить рану. Это сделал мой друг,

студент медицины, не врач.

Он зашил рану.

Хорошая работа.

Так когда-то зашивали носки.

Поэтому мне позволили вступить в организацию.

Я больше не думал о дуэлях.

Начинаешь?

Начинаю.

Следовательно, мое детство

и студенческие годы были наилучшими годами моей жизни.

Но все амбициозные люди стали нацистами.

Мой отец так и не понял:

после войны его обвинили

в военных преступлениях.

Наблюдательный совет союзников имел закон,

по которому судили интеллектуалов, подстрекавших

других людей к убийству.

Его дважды оправдали

немецкие суды после Нюрнбергского процесса.

В процессе над отцом

меня больше всего поразило то,

что сам судья

был преступником. Его звали Будде.

Он отдал приказ

о гильотинировании украинки

шестнадцати лет от роду за насилие... за воровство, простите,

потому что она украла шарф во время авианалета.

Будде, судья Гамбургского суда,

оправдал моего отца, как и суд в Кёлне.

Тогда люди думали:

«Такой великий творец не может быть виновен

в преступлениях, которые совершали лишь солдаты СС».

– Ты выглядишь неудовлетворенным. – Да.

Он должен выглядеть суровым.

Включи первый.

Так тоже можно.

Может, это слишком сурово.

Можешь смягчить свет?

Опусти первый, многовато света.

Лицо не должно выглядеть как посмертная маска.

Освещение слишком сильное:

мне нужна лишь подсветка, будто съемка еще не началась.

– Уже конец? – Попросите его опустить руки.

Опустите руки, пожалуйста.

За несколько недель до смерти

отец попросил меня встретиться с ним.

Он жил в Италии.

Он попросил разрешения умереть

рядом со мной. И он сделал это.

В Италии?

В Италии,

на острове Капри.

Я присматривал за его могилой, которой теперь больше нет.

Почему?

Не знаю.

Я искал, но мы не могли ее найти,

и начальник кладбища тоже.

Я спросил брата, но он тоже ничего не знал.

Как зовут ваших внуков?

Как их зовут?

Как зовут ваших внуков?

Имена!

Моих внуков?

Зачем?

У меня трое внуков.

Один в Берлине и двое у Штутгарте.

Но

я не знаю их имен.

Осветители!

Нам нужно изменить софиты,

чтобы иначе осветить лицо.

Опустите четвертый

и дайте боковое освещение.

Хорошо, выключите второй.

«Всю жизнь меня увлекали суды.

В городе меня всегда интересуют четыре вещи:

парки, рынок, кладбище и суды.

Теперь я знаю из опыта,

что слушать приговоры суда –

не то же самое, что их объявлять.

В суде ты еще веришь в судопроизводство,

как в трудные времена, когда пришел Христос».

Это хорошо.

Мы записали.

Но я не говорю по-французски.

Я не говорил по-французски со школы.

Понимаете?

Описывая свою мать,

я понимаю, что всё благодаря ей.

Мать была такой труженицей!

Но должен признать, что она была и красавицей.

Всегда красиво одетая, сама шила одежду

себе и детям.

Отец был вынужден вернуться в школу.

Он приехал из села и должен изучать все сначала,

одновременно с нами.

Он меня растрогал, потому что напоминает

об очень личной истории,

моей политической истории в Германии.

Я знаю много таких стариков, как он!

Разве по-человечески можно относиться к нему с симпатией,

забывая о том, что он сделал?

Мне этого не понять!

Думаете, я забываю, что он сделал?

Я наблюдаю за вашими отношениями,

и они... они...

– Отталкивающие? – Да!

Быть рядом с этим человеком...

Я не нахожу слов. Это мерзко!

Я прихожу домой и двадцать раз мою руки,

чтобы на них ничего не осталось.

Я нюхаю руки, будто...

Это психологическое, но так оно есть.

Но я останусь до конца, потому что я слышу о многих вещах.

Я слышу, о чем говорят люди.

Я остаюсь не из-за благосклонности к Томасу,

а из-за того, что услышанное помогает мне.

Можете начинать.

Я родился у Дармштадте 8 сентября 1905 года.

Моим отцом был Петер из Оденвальда. Матерью – Кристиане из Гейдельберга.

Какой приговор вы получили в 1960-61?

– Как звучал приговор? – Пожизненное заключение.

В каком году вы вступили в Партию и СС?

1930... 1932.

Вы приехали в Берлин в...

В 1935 году.

Вы стали гауптштурмфюрером СС в...?

1936 году.

Вы стали заместителем начальника

контрразведки Рейха в...?

Первого ноября 19...

1939.

Вы были командующим мобильного отряда, Айнзацгруппы, отряд 9,

с какого года?

19...

1941.

Дата приблизительная?

Сразу перед началом войны.

– С Советским Союзом? – С Советским Союзом.

Когда отряд отправили воевать в Россию?

После...

После начала войны?

Конечно.

В начале ли?

Меня отправили в Россию.

Вспоминаю, что это было

после того, как мой брат сделал замечание о Гитлере.

Нет, не даты вашей личной истории. Даты войны.

Вторжение в Россию началось 22 июня?

– Вы были в Варшаве? – Тогда я оставил свой пост

и возглавил отряд в Варшаве.

– Как он назывался? – Айнзацкоммандо 9.

– Полиции безопасности? – Полиции безопасности

и разведки.

Кто возглавлял Отдел В?

Начальник криминальной полиции, Артур Небе.

Я не могу.

Что думаете?

Это слишком, да?

Я почти не слышу.

Вы слышите меня?

Следовательно, громкость звука правильна.

– Начинайте, пожалуйста. – Когда Гейдрих оставил должность,

я впервые услышал, что Гитлер приказал

убить всех евреев.

Я...

Простите, ваше колебание будет выглядеть здесь неуместным.

Еще дубль.

Когда Гейдрих оставил должность, я впервые услышал,

что Гитлер приказал убить всех евреев.

В...

В Варшаве...

Я был в казино с Небе. Я спросил его:

«Можно ли такое представить?».

Он сказал: «Я был офицером инженерного корпуса в Первой Мировой.

Ты просто заводишь людей в дом и взрываешь его!».

Я спросил: «А кто заберет всех тех

тяжело раненных людей?».

«Все как-то устроится», – сказал Небе.

Так он сказал.

А я подумал: «Что я могу с этим сделать?».

Однажды в воскресенье

на наш штаб напали партизаны.

Я сразу сообщил об атаке в Берлин,

чтобы меня не обвинили.

Я получил из Берлина приказ

– убить 300 пленных. – Посмотрите на нас, пожалуйста.

Потом я... я...

Смотрите в камеру, пожалуйста.

Я получил этот приказ от...

– Смотрите в камеру. – ...от генерала.

Поэтому я

отдал приказ о казни

около 20 евреев в Вильнюсе.

Смотрите в камеру слева.

Смотрите в камеру слева.

– Другую камеру. – Если смотреть от меня.

А затем я...

Можете представить, какими потрясенными были мои подчиненные

после этих казней,

хотя это была лишь малость от того, что произошло потом.

Если бы я был уверен, я пошел бы домой. Если бы мог.

Но приказ был таким:

«Я клянусь тебе, Адольф Гитлер,

как Фюреру и как Канцлеру Рейха,

в верности и смелости.

Я обещаю тебе

и твоим подчинённым

послушание до смерти...

Я клянусь...

да поможет мне в этом Бог».

Если кто-то в СС

не выполнял приказов,

его и всех членов его семьи

сурово наказывали.

Можем продолжать съемку?

– Закончилась пленка. – Закончилась пленка?

Не хватит даже на дубль.

Я хотел снять текст...

Все это состоялось

лишь потому, что мы стали диктатурой.

...сообщил в Берлин

и в подразделение,

чтобы меня не обвинили.

Я клянусь тебе, Адольф Гитлер, как Фюреру и как Канцлеру Рейха,

в верности и смелости.

Я обещаю тебе

и твоим подчинённым

послушание до смерти,

да поможет мне в этом Бог.

Если кто-то

в СС

не выполнял приказов,

его и всех членов его семьи

сурово наказывали.

Я услышал о газенвагенах намного позже.

В России я о них не слышал.

Потом я узнал, что это Небе

изобрел газенваген,

а Рауфф их построил.

Нужно было снимать крупные планы.

У меня есть просьба...

– Мы были очень близко. – Просьба!

Пусть он будет в профиль.

Посадить его рядом с фотографией?

Тогда можно сделать переход от крупного плана лица к фотографии...

Теперь я задам тебе необходимый ритм.

Я установлю отсчет времени вопросами.

Раньше я был слишком взволнован, чтобы сделать это как следует.

– Камера! – Я не хочу никого осуждать...

– Мотор! – ...за их спинами.

Но если кто-то

занимался свинством, я так и скажу.

Могу прочитать вам отчет:

Небе принимает личную ответственность

за подрыв пациентов больницы и евреев в Могилеве.

Это сделал Небе. Видманн критикует его

за такие действия.

Когда я спросил Небе:

«Как кто-то может выполнить такой приказ?».

Он ответил: «Заведи их в дом и взорви его».

Но я не знал, сделал ли он это.

– Вам больно об этом говорить? – Да.

– Почему? – Мне больно, потому что я...

Я немец!

И мне жаль,

что мы говорим обо всем этом сегодня.

Минуло уже 40 лет.

Откуда мне знать, что я говорю только правду?

Я ответственен за то, что говорю...

но не могу отвечать за поступки других.

Сегодня дело идет медленно.

Были проблемы с пленкой,

а теперь нам нужен перерыв.

Сколько времени вам нужно?

Пять минут.

Следовательно, начнем через полтора часа.

У вас уставший вид, отдохните.

Здесь нет пространства для работы!

Сегодня это была такая мýка!

Кто отвечает за мой стол?

Свет изменился.

Я не могу читать, порождаю шум. Почему?

У меня во рту столько слюны.

У нас перерыв,

поэтому не нужно его гримировать.

Месье...

Как дела?

Ему тяжело. Насколько он истощен?

Он говорит, что сожалеет,

что команда не понимает по-немецки. Но ему повезло!

Такой фильм не могли бы снять в Западной Германии.

В Восточной Германии его закидали бы камнями.

По крайней мере, там, где я живу.

Когда понимаешь суть его слов,

можно сойти с ума!

По крайней мере, пока он говорит.

Потом съемка останавливается, и я вижу истощенного старого мужчину.

Вы слышали, какие уродливые вещи он говорит?

Как он говорит о России!

Но я не позволяю себе спорить.

Я просто думаю: «Счет растет, и ты заплатишь!».

Герц решил, что в последний съемочный день

скажет ему, что он из Израиля.

Все важное

зависело от меня.

– В полиции? – В полиции безопасности.

Все отделения заграничной разведки в пограничных территориях.

Можете показать нам организацию своего подразделения?

Просто напишите A-B-C-D...

Допишите...

Пожалуйста, встаньте.

Сядьте в кресло.

– Можете говорить? – Да.

Не вспоминайте того, что только что произошло.

Когда умер ваш брат?

Где умер ваш брат?

Когда умер ваш брат?

Где умер ваш брат?

Мой брат был в концлагере Бухенвальд.

Он пропал без вести.

– Кто его убил? – Большое спасибо.

У нас перерыв. Надеюсь, вы не ушиблись.

Очень важная просьба!

Нужно фото всех, кто попал в кадр!

Те, кто попал в кадр,

должны остаться!

Я чувствую себя ответственной за него,

нравится это мне или нет.

Даже если эта ответственность

обременяет меня,

мы отвечаем за него!

Как вас звали в 1945 году?

Никак.

Ваше подразделение отвечало за Россию?

– Нет. – Ваш брат совершил самоубийство?

– Нет. – Кто убил вашего брата?

Не знаю.

– Вы навещали его? – Мы виделись.

– Вы пришли к нему? – Да, хотя это было запрещено.

– В Заксенхаузене? – Нет, перед его судом...

Я приходил к нему в тюрьму.

– Но не в Бухенвальде? – Нет.

Он умер в Бухенвальде.

Почему?

– Не знаю. – Кто его убил?

– Не знаю. – Когда он умер?

Не знаю.

Не наказаны ли вы за брата?

Не поплатились ли вы за преступления других?

– Я знаю это. – Почему вы взяли на себя вину других?

Почему во время суда вы спасли армейцев?

Чтобы помочь отчизне.

Очевидно, что вас наказали из-за брата.

В каком году он умер?

Не имею представления. Он пропал без вести.

Кто исчезает в Бухенвальде?

«Он пропал». Так сказали моей семье.

Он умер в Бухенвальде. Представьте, что с ним сделали.

Разве можно убежать из лагеря? Он был заключенным.

– Люди не исчезают из тюрьмы. – Я не могу этого проверить.

Как юрист, я принимаю лишь факты или то,

что видел собственными глазами. Ничего больше я не знаю...

Никто не исчезает из лагеря.

Невозможно пропасть без вести в тюрьме.

Тюрьма – это не концлагерь.

– Возможно, он сбежал. – Посмотрите направо, в камеру.

Возможно, он сбежал.

Вас наказали за его слова.

Его тоже. Очевидно, что его убили.

Разве вы не знаете, что его убили?

Думаете, он умер от болезни? Невозможно!

Во время суда надо мной я не знал о многих вещах.

Лишь впоследствии...

– Вы очень любили брата? – Да. Да.

Думали ли вы о брате в России:

что произошло с ним? До сих пор жив ли он?

Я думал о нем.

Он был в тюрьме два года...

Сообщение для Джимми!

Проведи камерой вокруг его головы!

Простите, я говорю с оператором по-французски. Просто указания...

Вам не показалось это ошеломляющим? Скажите мне в двух словах...

Это вынудило меня задуматься.

Я в уязвимом положении.

Не уверен, что я делаю и зачем.

Поэтому я решил уйти.

Томас хотел об этом поговорить со мной.

Прошлым вечером он мне сказал,

что мне не стоит уходить, что он начал делать то,

что хотел с самого начала,

и это будет интересно.

Тунна написал в статье:

«В ожидании смерти жертвы пели и молились».

Это происходило в Литве.

«Они пели и молились в ожидании смерти». Вы это видели?

Да.

– Вы слышали это? – Да-да.

– Можете описать? – Я не слышал того же, что Тунна.

Я слышал несколько другое.

Эти несчастные

всегда говорили с Богом

в ожидании смерти.

Согласно с Тунна, который хорошо относится к этим людям,

«Женщин казнили в нижнем белье».

– Так и было? – Не могу сказать. Никогда не видел сам.

Возможно, Тунна видел.

Мужчины должны были снять пиджаки, а женщины – платья.

Это правда? Вы никогда этого не видели?

Женщины были в нижнем белье.

А мужчины?

Они были в... Я сейчас не хочу об этом говорить.

– Не хотите? – Нет.

Мне грустно.

Вот кое-что интересное.

Звук включен?

У меня здесь

отчет из гестапо,

оригинал,

и вот чего я не знал:

когда отряд Фильберта, номер 9, прибыл в Гродно,

что в Польше, близ литовской границы,

Фильберт возглавил

литовских солдат

и с первого дня начал погромы:

93 еврейских интеллектуала и т.д.,

вместе с литовцами.

Это противоречит его словам.

Это его собственный отчет! Оригинал!

Доброго дня, господин!

– До свидания. – До свидания.

Во время войны в Париже был немецкий прокурор Нойманн.

Наверно, это он выносил приговоры.

Я не был в Париже во время войны.

Я был на Юге.

Вы лучше чувствовали себя на Юге!

– Все хорошо? – Очень хорошо.

Я ее не узнаю!

Ему нужен Томас. Может, позовете его в гримерную?

Он не придет.

– Пойдете со мной в гримерную? – Нет.

Я ожидаю господина Харлана.

Он встретится с нами здесь.

– Двойник! – Как дела?

– Мой двойник! – Пожалуйста, не развивай эту тему.

– Как вы? – Очень хорошо!

– Лучше, чем раньше. – Что он сказал?

Я отношусь к нему прохладнее,

хоть и принимаю его существование

и не желаю ему вреда.

Я обрадовался бы, если бы он вернулся домой,

осознав кое-что о себе.

Уверен, что этого не произойдет.

Но я изменился:

мне ничто не препятствует быть к нему добрее.

Мой гнев

настолько обширен...

Я даже опять могу есть с ним.

Раньше это было тяжело.

Мне тоже.

Теперь это не проблема.

Я посмотрел на себя в зеркало

и увидел, что буду всегда относиться к нему как к человеку.

Я не должен делать наоборот.

Он и мой отец одинаковые.

Хотя я симпатизировал отцу. Я очень его любил.

Фильберт меня не трогает.

Его старомодная изысканность мила.

Он приветлив,

но я знаю, кого он уважает, а кого нет.

Я бы не хотел быть

человеком,

который оскорблял нацистов во время войны!

Вы могли бы поговорить с моим отцом.

Он никогда никого не карал. Но вежливость недорого стоит.

Великодушие – это черта характера,

не зависящая от системы, в которой ты живешь.

Он мог бы быть моим отцом. Я делаю фильм о своем отце.

Мы все работаем вместе

над фильмом о таком отце.

Они существуют, они не подонки,

не вымершие существа.

Они до сих пор являются угрозой.

Молодые люди узнают своих родителей

и узнают о заговоре родителей против них.

Многие говорят: «Мой отец не будет говорить!».

Они не хотят быть такими сыновьями,

и могут умереть от того, что у них нет родителей.

Родители никогда не рассказывали, что произошло.

Немного детей знают своего отца так,

как я знал своего. Это было тяжело.

Знаете ли Вы о существовании принудительного труда евреев,

которые должны были чистить братские могилы

перед собственной казнью?

Знаете ли Вы, что есть лишь одно фото

этой бригады евреев-рабочих

под командованием

офицеров СС?

Знаете ли Вы, что это единственная имеющаяся фотография

еврейского отряда принудительного труда?

Кто эти люди?

Как бы вы описали этих людей, засыпанных снегом?

Это могильщики, которых называли «тенями»

на жаргоне отряда СС 1005.

Они выкапывали мертвецов и сбрасывали кости

в эту машину.

Она молола кости

из братских могил.

Это машина, которая измельчает кости.

Повторите это: дробилка для костей.

Дробилка для костей.

– Я не понимаю. – Я сказал им, что вас огорчают

эти истории. Нам всем нужен перерыв.

Да еще как!

Впереди тяжелая работа.

Ужасно!

Поэтому мы столько времени посвящаем таким вещам.

Что сделали эти негодяи!

Мы сменим тему.

Это единственная фотография еврейской рабочей бригады из Кульмхофа,

которая выкапывала мертвецов и клала их в эту машину.

Машина перемалывала их в костную муку.

Эту муку продавали рыбному хозяйству в Аушвице,

и карпы питались костной мукой из всей России.

Мука из пяти миллионов людей

досталось человеку в Аушвице. Он до сих пор жив.

У него широкая сеть прачечных

вокруг озера Констанц.

Его зовут Цезарь. Он разводил карпов в Аушвице,

выкармливая их костной мукой.

В Кульмхофе муку высыпали в реку.

В других местах его паковали в мешки:

наилучшая еда для нового вида карпов,

который Гиммлер выращивал в Аушвице.

Он сказал, что его очень огорчают такие истории:

«Прекратите говорить об этих выродках и о том, что они сделали со мной!»

Завтра поговорим о тюльпанах или Джоконде,

о его брате, его картинах, немного расслабимся.

Как хорошо видеть!

Начинаем!

Я любил его.

Тогда я не знал,

кого я любил.

Может, я и до сих пор не знаю.

Мой отец был очарователен.

Прошлым вечером двое людей мне сказали:

«Как ты можешь быть таким жестоким

к старику, который так тебе доверяет?».

Почему мой очаровательный отец так и не увидел,

что Люблин был не слишком очарователен?

Гетто было «очаровательно»!

Это уже слишком.

Не могу смириться, что он был счастливым.

Это произошло вчера на площадке:

Фильберт был счастлив потому,

что живой.

В определенные моменты счастье ничтожно.

Это наивысшая форма бесчувственности.

Никакое очарование не отменяет глупости такого счастья.

Когда в них стреляли, они падали в траншею?

Да.

Люди падали друг на друга?

Да.

Они падали друг на друга.

Они падали спиной

в могилу

друг на друга.

Посмотрите направо, пожалуйста. Кого вы видите в телевизоре?

Себя.

Смотрите в камеру.

Какой фильм идет по телевизору?

Вы знаете этот фильм?

Он называется «Иммензее».

– Кто его снимал? – Режиссером был Файт Харлан.

Скажите мне,

где было совершено нападение на ваш штаб?

В Вильнюсе.

В Вильнюсе.

Раньше это было здание НКВД,

огромный старый дом.

Попробуйте держать пистолет вот так.

Он не заряжен, правда?

Вот так?

И что сказал судья,

когда вынес мне приговор?

Что если я убил хотя бы одного еврея...

Я сказал: «Нет! Я этого не делал. Меня там даже не было».

Судья сказал, что убийство даже одного еврея

было убийством, за которое меня посадят в тюрьму на всю жизнь.

Так все и было.

По-видимому, множество людей отбывает пожизненное заключение!

– Вся берлинская полиция. – И много других.

Полицейские могли руководить движением в тюрьме.

Поговорим завтра.

Прошлым вечером вы опоздали на ужин,

поэтому вам нужно смыть грим,

если хотите прийти вовремя.

Простите.

– Для кого это? – Для доктора С.

Для него!

Дошло до того, что вы дарите ему цветы!

Они не от меня.

Вы купили их не для меня?

Что с этими цветами?

Их заказал Томас,

чтобы сделать приятное. Сегодня у С. день рождения.

Там большой торт.

Он ставит чашку.

Он допивает кофе, задувает свечи.

А когда он садится,

пленка отматывается назад.

Поэтому вопросы начинаются,

когда камера отдаляется.

Он отставляет кофе:

этот кадр указывает на переход

от отдыха к работе.

Покажите язык!

Почему он делает это со мной?

– Зачем вы это делаете? – Что?

Роберт спрашивает, зачем вы это делаете?

Время для доброй шутки!

Просто для развлечения.

Остальное я скажу вам на ухо.

Как порядочные гости, мы будем тихими,

– а затем начнем разговор. – Каким должен быть мой голос?

Как можно более мягким.

Настолько мягким, насколько позволяют ваша смелость и сила.

Можем начинать.

Пожалуйста, не показывайте, что удивлены.

Начните из фразы «Я родился...»

Я родился 8 сентября 1905 года.

Немецкий суд приговорил вас к...?

Пожизненному заключению.

Слово «ликвидация»?

Что означает «ликвидация немецкости»?

Я не знаю.

Что такое «немецкость»?

Это очевидно. Немецкое мышление,

мироощущение и деятельность.

Как по-другому называется «физическая ликвидация врага»?

Я не знаю. Не знаю этого выражения.

Что означает «ликвидация польскости»?

Это меня не касается!

Я показываю Роберту то, что вам нравится.

– Зачем? – Потому что ему тоже интересно.

– Правда? – Не нужно этого делать?

Нет.

Роберту нельзя их видеть?

Может позже посмотреть.

– Что он говорит? – «Роберт посмотрит на фото позже».

Ладно, можете посмотреть потом.

Потом посмотрите.

Он эмоционален!

– Вы поздно попадете домой. – Не важно.

У меня только что был перерыв.

Зачем мне постоянно смотреть в эту штуку?

– А фотографии? – Я хочу их посмотреть.

– Остановить видео? – Сейчас нужно снимать?

Он спрашивает, обязательно ли вам сейчас снимать видео.

Его смущает, что вы снимаете, как он смотрит на фотографии.

Он хочет пересмотреть фотографии в одиночестве,

тихо и мирно, но ему постоянно приказывают смотреть в камеру.

– Вам не нужно смотреть. – Но он сказал, что я должен.

Вы сказали ему смотреть в камеру?

Просто сделайте свое заявление.

Много выстрадав за эти десять лет,

сначала ожидая суда,

а затем – сидя в тюрьме,

я потерял надежду.

Даже мысли о семье не помогали.

Я решил...

Погодите! Не сейчас, дочитайте текст.

Я решил покончить с жизнью.

Мир был для меня отвратительным...

Еще не время.

Говорите сейчас...

Возьмите в руки

пластиковый пакет.

На мгновение взгляните в камеру.

Наденьте пакет, пожалуйста.

Ничего не говорите! Смотрите.

Спокойно смотрите в камеру. Молчите.

Тихо.

Теперь посмотрите на пакет.

Наденьте его на голову, ничего не говоря.

Теперь расскажите мне об этом.

Сколько человек может выдержать в пакете?

Сколько времени можно продержаться?

Можете снять. Снимайте!

Взгляд в камеру, пожалуйста.

Теперь скажите мне, что говорил ваш друг барон?

Он говорил, что когда на государство нападают,

у него есть полное право защищаться.

Я с этим не согласен. А вы?

Может ли государство ликвидировать террористов,

которые убивали людей, атаковали армию и так далее?

Может ли государство убивать ради самозащиты?

Я пытаюсь не судить.

Только государство может решать, может оно это делать или нет.

У меня нет мнения, я слишком незначителен.

Помните,

раньше у вас была та же проблема,

когда речь шла о казнях в Вильнюсе.

Государство решило распоряжаться человеческими жизнями

независимо от вашего согласия.

Вы согласились, что человек должен повиноваться государству.

Когда государство,

на верность которого вы присягнули...

но...

весь руководящий состав

точно знал, что означает каждый приказ,

и ни один фельдмаршал, ни один генерал не сказал, что эти приказы несправедливы,

во время встречи с Гитлером перед вторжением в Россию...

Никто из этих важных генералов

ничего не сказал.

Что может сказать такой червь, как я?

Это несправедливо, и мне больно

выполнять приказы.

Я хочу повторить,

что государство стало таким жестоким,

потому что наделило Гитлера абсолютной властью.

Те из нас, кто вступили в нацистскую партию,

были ее членами

и вышли бы из нее, если бы знали,

какие нам отдадут приказы.

Но мы не могли выйти.

Куда бы мы с семьей попали?

В концлагерь? Моих детей

забрали бы от меня?

Тяжело требовать такие вещи!

Те, кто это пережили, знали, что следует делать.

Я знаю, что сделал бы, если бы не имел семьи.

– Это лишь слова... – Взгляд в камеру, пожалуйста.

Мой отряд вышел из Варшавы.

Мы остановились на ночевку в Тройбурге.

Пожалуйста, немного налево...

То есть направо...

Проведите черту к фотографии. Просто к фотографии.

Продолжите ее над фотографией.

Очень хорошо.

Перед вами фотография. Знаете этого мужчину?

– Просто скажите да или нет. – Да.

Назовете его имя?

Не должность, только имя.

Знаете мужчину справа внизу?

Немного дальше. Знаете его?

– Да. – Как его зовут?

– Узнаёте лицо? – Да.

Не вспоминаете имя?

Не помните господина Крамера?

Месье Крамер.

Можно немного тишины?

– Он боялся за вас. – Вы можете умереть быстро.

Я понял, что стоит делать это вместо других вещей.

Других вещей? Каких?

Вместо того, чтобы направлять ярость на других,

лучше направить ее на самого себя.

Не понимаю.

Забудьте. Скажите ему, что я...

Он вас просто не слышал.

Но сейчас я не могу говорить.

Что он думает о фото моей дочери Кежи?

Я показывал ему вчера.

– Он понимает, почему я его спрашиваю? – Очень красивая.

Конечно. Я думаю о своем внуке.

Я тоже думаю о детях.

Она обрадуется, когда я вернусь.

Я ее единственный дедушка.

Она очень милый ребенок.

Ей 11 лет.

У нее отличные оценки в школе.

Прекрасно,

когда кому-то везет с семьей.

Ладно, снято.

Нет, подождите. Это еще не все.

Это правда, ему повезло с семьей.

Было бы ужасно, если бы и это мне не удалось.

Скажите ему, что большинству людей

не так повезло, как ему.

Если человек хочет гармонии,

он должен научиться

сосуществовать с другими.

Моя жена любит своих двоих детей,

очень любит двоих сыновей.

Конечно же, я тоже их люблю, но мать есть мать.

В отличие от отца, которого никогда не бывает дома.

Сколько детей вы убили?

– Простите? – Сколько детей он убил?

– Я никогда не убивал детей. – Он говорит, что ни одного.

Я присутствовал только лишь на казнях мужчин.

Мне этого хватило.

У нас был приказ включать также женщин и детей.

Я сказал им, чтобы это сделал кто-то другой.

Теперь мы прервемся, закончим на том, что скажем,

что ему повезло присутствовать только лишь на казнях мужчин.

Я никогда не мог понять, как американский офицер

оказался способен убивать женщин и детей

во время последней войны, в которой участвовали американцы.

Мы с легкостью делали это в Вьетнаме.

Без проблем?

Без колебаний.

Когда я был в Вильнюсе,

искал врача, который выписал бы мне

какой-то больничный, чтобы я мог в этом не участвовать.

Могу поклясться Богом,

что не застрелил ни одного человека.

Невзирая на то, что

мне приказывали это сделать...

Все офицеры должны были убить по крайней мере раз.

Месье?

Месье...?

– Джимми? Месье Джимми? – Да.

Будете ли вы столь любезны...

Я уже подписал.

Будете или нет?

Если он не хочет, может сказать.

Пожалуйста, Джимми!

Конечно, нет.

Вы не хотите?

Это очень деликатное дело.

Хорошо, поскольку вы не хотите...

Анри тоже должен подписать.

Я уже подписал. Написал небольшое примечание.

Если вы просите...

Если для него это проблема,

я не буду просить его подписать.

В отличие от впечатления, сложившегося у меня о нем на прошлой неделе,

когда он засыпал меня историями

о вещах, которые сделал,

все эти изнасилования, когда он был при власти...

Сегодня он подождал, пока все

выйдут из гримерной,

а затем подошел и обнял меня.

Он обнял меня и начал плакать.

Он сказал, что,

возможно, я единственный человек, на которого он может рассчитывать,

с которым он может говорить о вещах,

которые не мог высказать,

и никогда не сможет сказать для фильма.

Он сказал мне, что сходит с ума и плачет,

потому что его мучает всё, что произошло

в его жизни.

Ему снится один и тот же ужасный сон уже 40 лет

каждую божую ночь.

А в этом фильме его вынуждают сказать,

что он жалеет лишь о потере должности в СС.

Его превращают в что-то другое.

Его мучают...

Мы делаем ужасные вещи,

а он не догадывается, он не знает,

какова цель этого фильма.

Он чувствует, что должен сказать правду, а мы ему не позволяем.

Я годами работал,

как собака,

и смотрите, что из этого вышло!

У меня до сих пор нет связи

с невесткой.

Однажды мне тайно принесли дело моего брата.

Его принес офицер.

Я открыл папку, и на первой же странице было написано

собственной рукой Гиммлера, его коричневыми чернилами:

Во-первых, после тюрьмы мой брат попадет

в концлагерь.

Во-вторых, больше никаких повышений для меня.

В-третьих, я должен написать анонимный рапорт

на свою собственную семью.

Подпись – Гиммлер.

Вы были очень смелым человеком.

Конечно,

я много страдал.

И мои родители, особенно мои родители.

Отец

был районным инструктором нацистов, мать была в Женском объединении нацистов,

а я был членом СС.

«Отчизна отблагодарит вам».

О да...

Пытаясь помочь брату,

я поговорил со знакомым,

Пиффрадером, который служил в иностранном легионе.

Я поговорил с ним...

Он был заместителем Мюллера в гестапо.

Вторым заместителем был Панцингер,

они подменяли Мюллера,

когда он пошел в отпуск.

Вспомним несколько другое:

отвагу тюремных охранников,

которые позволили вам в последний раз повидать брата.

В последний раз я видел брата в тюрьме Дессау.

Как он себя чувствовал?

Мне сказали,

что у него уже была водянка.

Она так разрослась,

что его тело отекло от такого количества воды.

Я не могу продолжать.

В детстве мы очень любили друг друга,

и было очень тяжело видеть его теперь,

в таком состоянии, в тюрьме.

По поводу детей моего брата:

старший живет в Америке,

у него хорошая работа

в Филадельфии.

Самый младший стал немцем.

После войны они могли выбирать национальность.

Старший был депутатом

в оккупационном правительстве Германии.

Я страдаю до сих пор, это и до сих пор очень больно,

потому что я был частью

того общества

и чувствую ответственность

за то, что произошло с братом.

Как и других, его постигла ужасная и трагическая судьба.

К тому же

сестра моей жены сгорела живьем

во время бомбардировки Берлина, когда она сидела в подвале.

Это было ужасно.

Снято?

Поэтому в 1942 году

его брат попал в Бухенвальд и не вернулся.

Он заплакал из-за воспоминания

о брате и о себе.

Кажется, я подтолкнул его к этим слезам,

поэтому я хотел знать, что его в действительности огорчило.

Я попробовал это выяснить.

Это была полная неожиданность.

Я бы никогда не поверил,

что эта тема может его растрогать.

Я сказал, что это не его трагедия.

Его трагедия не связана с семейными чувствами.

Семейные чувства были лишь оправданием для слез,

но свидание с братом в тюрьме

означало для Фильберта конец карьеры в СС.

И пожалуйста! Перед концом дубля он сказал:

«Я тоже ответственен

за все, что сделали

со мной,

с человеком, который так и не получил заслуженной должности».

Поэтому он плачет над собственной судьбой.

Над ней и только над ней!

Это смысл сцены, которую мы сняли.

Последние слова перед концом сцены.

Я подумал, что когда он плакал о самом себе,

причиной была не скорбь по невестке, которую поджарили.

Поджарили – это его слово: «Маленький огарок

в красном плащике,

скукоженный и совсем крошечный».

Мы говорили об этом в сцене удушья:

«огарок, крошечный, ярко-красный».

Он возвращается к этим трем образам: его брат, невестка, смерть.

Когда он начал работать в полиции, его карьера уже была закончена.

Видите, как все сходится?

Я думаю, мы могли бы вернуться к этому,

потому что все мы были свидетелями слез.

Мы видели, как они текут по его щекам.

В своей невероятной наивности

я думал, что этот мужчина плачет

из-за своих убийств.

На сцене настоящий человек!

Можно было подумать, что перед нами настоящий человек, который плачет!

Который осознает свои преступления!

Это была ложь.

Наши чувства отличаются от его чувств.

– Он плачет над собой. – Мы не знаем этих слез.

Если бы один из нас не говорил по-немецки,

мы могли бы представить, что человек вспоминает свою жизнь,

не обязательно ломаясь, но глядя правде в лицо.

Но он никогда не смотрел правде в лицо.

Я не похож на доктора С.

Кажется, они наняли еще одного статиста.

Вас это огорчает?

Да, конечно.

Хотя нет, ничуть!

Теперь я могу делать важные вещи, более интересные для актера.

И вообще, «Нет, совсем нет,

я ни о чем не жалею.

Ни о добром, ни о плохом,

все одинаково для меня.

Я заплатила за все, вытерпела все,

забыла обо всем, с прошлым покончено!».

Ладно, это все?

Вижу, люди снова говорят.

Может, вырвать им голосовые связи, чтобы добиться тишины?

– Это невозможно? – Я попробую.

Смотрите, что будет, когда я пошевелюсь.

Он опять сместился. Верните его на место.

Не трогайте его, мы сместим текст.

Отсюда я его не вижу.

Текст не освещен.

Я подтверждаю, что

я был членом зондеркоммандо номер 1005

под названием «Веттеркоммандо»,

и в наши обязанности входили...

– Выкапывание... – Выкапывание,

эксгумация и сжигание

возле массовых захоронений.

Хейке, когда он колеблется, не замедляйся.

Да, выкапывание, эксгумация и сжигание.

Слово «эксгумация» трудное, не так ли?

– Да-да. – Выкапывание и сжигание...

– Никогда не слышал об этом. – Захоронение, эксгумация.

Это необычное слово.

– Выкапывание и... – Захоронение.

– Я понимаю, но... – Мы используем слово «эксгумация».

Поэтому эксгумация, вскрытие...

Подождите. Все по местам, пожалуйста.

– Можем начать со сжигания? – Выкапывание,

эксгумация и сжигание

возле массовых захоронений.

Во-вторых, участие в казнях.

Участие в казнях

могильщиков.

– То есть... – То есть

гражданские заключенные,

выкопав умерших

и сосчитав их,

были убиты как свидетели...

государственной тайны Рейха. Правильно?

Государственной тайны Рейха.

Нас вынуждали их убивать.

Грязный фокус! Вынудить этих

несчастных убивать самих себя.

Толкать их на преступление, а затем принуждать карать самих себя.

«Идите, убейте себя» вместо благодарности!

Аллерс, который руководил этим,

– юрист гамбургской верфи. – Будь я проклят.

А что говорит немецкое правительство?

Спросите их сами.

Состоялось три судебных процесса. Он юрист, он больной.

А из-за того, что мой брат высказался против Гитлера,

я провел 18 лет в тюрьме!

– Теперь! – Я потерял зрение

– из-за этих проблем! – Большое спасибо.

А нервное истощение!

Да, благодарю вас.

Все эти акции и другие вещи...

Я этого не делал.

По поводу газовых камер: Аллерс был шефом отдела,

ответственного за акцию 14-F-13 в больницах,

где были убиты 180 000 людей

– с помощью газа. – Они говорили...

...что эти люди психически больны.

Сначала они были сумасшедшими, потом – коммунистами.

Их считали сумасшедшими, потому что они были коммунистами.

Сумасшедшие становились евреями, польские интеллектуалы – сумасшедшими и так далее.

Аллерс руководил этой программой до конца, а затем занялся верфью.

– Вот так. – Ни одного судебного процесса!

Эти люди должны были убивать себя,

придерживаясь присяги: «Моя честь – это моя верность».

Около 200 совершили самоубийство – все, кроме десяти.

Теперь я почти убежден,

что из-за того, что произошло,

они знали мои принципы и хотели, чтобы я

тоже совершил самоубийство после этой акции.

Он спрашивает, что я думаю.

Погодите!

Он спрашивает, что я думаю.

Меня не очень интересуют детали,

какие вы обсуждаете с господином Харланом.

Это специфика,

она важна для исследователей того периода.

Я думаю, что вы виновны в тяжких преступлениях против человечества.

В то же время вы уже старик...

Я в известной степени уважаю вас.

Благодарю за откровенность! Я не буду на это отвечать.

Благодарю за честность. Прекрасно! Прекрасно!

– Это неправда? – Так вы считаете меня виновным

в преступлении, к которому меня вынудили!

То, что я говорю, неправда?

– Благодарю! – Нет, он вспылил.

Вы подключены?

Теперь присоедините передатчик Томаса.

Этот фильм был создан,

чтобы выжечь на земле и на небесах

частицу истины,

которую можно найти в этом варваре,

который остался варваром.

Перед вами – не человеческое существо.

Вы видите земные остатки человека, который больше не существует,

и который никогда не существовал как человек.

Он один из наихудших индивидов, которых видела земля,

и ему повезло не знать об этом.

Сегодня я ставлю его перед лицом

резни, которую он совершил.

Он не знает о том, что мне известно о нем.

Я выучил его историю. Я знаю ее лучше, чем он сам,

потому что я ничего не забыл.

Я пытаюсь учиться.

В его истории

есть день в Вилейке, что в Беларуси,

20 августа

1941 года,

когда он привел 100 человек к траншее...

Он убил эту сотню людей. В общем, он убил около 100 тысяч.

100 человек в Вилейке перед траншеей.

Он сам отдал приказ,

потому что он был старшим офицером, начальником,

ответственным за всю Литву и Беларусь.

Произошло чудо: двое людей сбежали.

Знаете его?

Отряд под командованием доктора Зельберта

арестовал 100 евреев между Витебском и Вилейкой.

– Это неправда! – Остановил их близ леса,

где уже хоронили рабочих-россиян.

Тунна охранял территорию,

пока доктор Зельберт командовал отрядом стрелков.

Раненых добивали штыками...

Это был отряд Тунна!

Его послал туда генерал!

В них стреляли из винтовок,

а затем очередями из пулеметов.

Вдруг двое мужчин побежали...

Погодите, расскажете после. Двое мужчин побежали...

Прозвучало несколько очередей...

Ложь! Меня там даже не было!

Я был

командиром в Витебске, а не в Вилейке.

А что относительно Вильнюса?

Я отказываюсь об этом говорить.

Я дал достаточно свидетельств в суде.

Узнаёте этих мужчин?

Один из них мог чудом убежать

из Вилейки.

– Бог мой! – Узнаёте их?

Спросите их, узнают ли они меня.

Знаете одного из них?

Говорили, что есть свидетель казней.

Мой суд состоялся. Мне дали пожизненное заключение.

– Этого достаточно! – Я не говорю о вашем суде...

Пожалуйста, остановитесь.

– Я хочу попросить вас... – Я немедленно отсюда ухожу!

Пожалуйста, вернитесь. Мы не можем просто остановиться!

Пожалуйста, вернитесь!

Нет!

Я сниму с него скальп!

Вы хотели этого! Я это сделаю!

Клянусь Богом, я никого не застрелил!

– Вы должны ответить мне. – Нет! Нет!

Почему?

Я прошу вас смотреть в камеру.

Я поставил вас лицом перед своей камерой.

Посмотрите в камеру.

Я больше не хочу! Достаточно!

Скажите это в камеру.

Имейте смелость посмотреть мне в лицо!

– Я это зачитаю. – Меня там не было.

Помните приговор? «Именем народа...»

– Я не буду смотреть. – Это оригинал.

– Я знаю, что в нем. – Тогда не говорите, что его нет.

– Вы не можете использовать мой приговор. – Вы говорите, что этого в нем нет!

«Фильберт отправил Тунна с пленными евреями

копать массовые могилы». Это из приговора.

Доктор Фильберт попросил Тунна зачитать приказ,

и евреев казнили.

Когда начинаешь работу, нужно ее закончить.

Вы вернетесь на площадку?

Это так вас пугает, что вы готовы солгать?

– Я не боюсь! – Вы убегаете!

Какова была ваша роль в этом?

Читая ваш приговор, я вижу ошеломляющие вещи!

Вы говорили, что судьи заявили, что вы никого не убивали.

Неправда!

Шесть свидетелей подтверждают, что вы принимали участие в расстрелах.

Вы говорили, что не стреляли.

– Подойдите, я объясню! – Посмотрите на этих людей вокруг!

Я не с вами не один на один.

Вы сказали неправду. Вы солгали мне!

– Нет, я не лгал! – Вы сказали неправду.

Вы сказали, что не стреляли. Это записано!

– Я спрашиваю... – Вы трус, если делаете это здесь!

Вы трус, который боится говорить

– здесь, перед нами. – О лжи?

Я вру?

Может, я? Тысячи были убиты вами и вашими подчиненными.

Вы делали это сами или приказывали делать это другим.

– Теперь я знаю, что вы солгали... – Я скажу вам правду.

– Так давайте, говорите! – Не здесь.

Вы должны сделать это перед нами всеми! Говорите, пожалуйста.

– Я сказал «пожалуйста»! – Нет!

Что это такое?

Это насилие!

– Пожалуйста, пойдемте со мной. – Не трогайте меня!

Вы ко мне прикасаетесь!

– Это вы здесь ответственный. – Я ответственен за самого себя.

Отпустите мою руку. Я никогда такого не делал.

Вернитесь с нами внутрь.

Осторожней с его очками...

Его костюм для фильма...

Я буду осторожен.

Мне сделали очень больно.

Это из Аушвица!

Мой брат был у Бухенвальде и погиб там.

Его убили ваши же люди! Вы даже это не можете признать.

Абсурд!

Вся моя семья была убита.

Сгорела в печах!

Я этого не делал!

Не делали? Вы убили 8 000 людей!

– Я этого не делал! – Вы отдавали приказы, стреляли...

Я никого не убивал!

Ложь! Вы нам солгали!

Нет, не врал.

Вы солгали нам всем.

Я не согласен!

Мы не звери!

Если он согласен говорить, пусть говорит, но никакого насилия.

Меня опять ранили.

Потому что вы деретесь и пытаетесь выйти.

Вы знаете, что никто не уйдет, пока мы снимаем!

Переводите.

Он говорит, что его ранили.

Он говорит: «Вы ударили меня». Я сказал, что он врал нам.

Он говорит, что никого не убивал, но вот доказательство!

Он убивал 10 июля 1941 года.

Он сам начал расстреливать людей! Вот доказательство!

10 минут назад он сказал: «Не говорите о моем деле.

Не говорите о моем приговоре».

Вот свидетельство его преступлений! Он признал,

что был одним из девяти людей,

которые встречались с Гейдрихом 28 октября 1939 года,

когда было принято Окончательное решение:

смерть всем польским интеллектуалам,

ликвидация польского духовенства и евреев.

Решение было принято не в 1942, а 28 октября 1939 года,

за шесть недель после начала войны. На конференции были Гейдрих,

все председатели управлений,

а он был одним из девяти основателей геноцида!

Он был там, и его арестовали.

– О чем вы спросили? – Мы будем говорить перед всеми.

Давайте, продолжайте!

Я просто перевожу.

– Вы подстрекаете их. – Что он сказал?

Он говорит: «То, что вы со мной делаете – позорно.

Вы науськиваете их против меня.

Вы мне отвратительны».

– Где вы его нашли? – Мы нашли его...

– Где вы его нашли? – В Берлине,

в его квартире. Юрист сказал мне, что он был жив.

Позже, на площадке,

мы услышали, что старый нацист захотел продолжать.

Ничего серьезного,

мы принесли извинения, и он вернулся, готовый к съемкам.

Через несколько месяцев,

когда один из членов команды встретился с ним в Берлине,

доктор сознался,

по-приятельски, почти по-братски, что, в конце концов,

опыт съемок в кино был наилучшим моментом его жизни.

А это неожиданный поворот, не так ли?

Германия, Германия превыше всего,

Важнее всего в мире!

Когда во все времена для защиты и борьбы

Мы объединяемся, как братья.

От Мааса до Немана,

От Адидже до Белта

Германия, Германия превыше всего...

Он прекратил петь.

Он был тронут.

Он сломался!

Может, это было не в действительности.

Вы так подумали?

Я подумал, что вы будете петь с ним.

Мы запели бы...

Закройте двери! Нас выгонят.

Я предпочитаю «Интернационал».

Помню слова.

Я не знаю «Гейли-гейло».

Я не буду петь один.

Нас выгонят! Что за жизнь!

Что думаете? Стоит продолжать?

Работаем до конца недели?

С такой хорошей командой мы могли бы

– снять еще один фильм. – Это было безумие, но и кое-что особенное.

Именно так. Все мы с этим справились,

и, думаю, фильм тоже выйдет хорошим.

Полная тишина, пожалуйста.

Фильм Роберта Крамера

Альфред Фильберт в роли Доктора С.

Томас Харлан, кинопостановщик

Герц Натив, гример

Урсула Лангманн, переводчик

Анри Алекан, оператор-постановщик

Джимми Гласберг, главный оператор

Ролан Аллар, фотограф на площадке

Хейке Гешонек, помощник режиссера

Жорж Лиатар, осветитель

Пьеро Дево, главный осветитель

и видеогруппа

Оператор Роберт Крамер

Звук Оливье Швоб

Первый ассистент режиссера Жеральд Пьерар

Вторые ассистенты Бертран Фигье, Франсуа Эбрар

Монтаж Шехеразад Саади

Ассистенты Жеральд Пьерар, Даниель Брей

Звуковой монтаж Яша Агински

Перевод Даниель Брей

Музыка Барре Филлипс

Исполнение: Дени Левайан, Дени ван Экке, Барре Филлипс

Запись музыки Даниель Дешайе

Cineticle Cinéma